Первое, что Луций узнал про иверийский лес, – это был не лес.

Нога соскользнула с обманчиво покрытой мхом кочки. Луций качнулся, выругался сквозь зубы и вцепился в руку Орхо. Все вопросы о том, почему никто не бывал в Ивере, разрешились сами собой. Это была черная, непроходимая топь. Голые кроны древних деревьев сплетались над головами путников в плотную сеть, едва пропускающую солнечные лучи. Вокруг не было ничего, кроме трясины, непроходимых зарослей и ядовитой живности, которая норовила забраться под одежду. Без сопровождения нежданный гость погиб бы здесь в первый же час.

Их проводница же порхала впереди, прыгая с кочки на кочку, легко находя в трясине крепкие, покрытые тиной корни, и балансировала на них, раскинув руки, точно канатоходец. Рада перемещалась по болоту с восторженной легкостью ребенка, забравшегося в заброшенные, но хорошо изученные руины. Время от времени она оборачивалась и нетерпеливо топталась на месте, дожидаясь нерасторопных спутников.

Они шли уже час или два – а может, день. Вроде не меняли направления – или меняли. Болото ворчало и бубнило, сплетая свою песню из шипения, клекота и утробного воя, с источником которого Луций встречаться категорически не хотел. Влажный, гнилостный туман обвивался вокруг кожи, дрожал, и ему все время казалось, что кто-то касается его локтя, плеча, загривка. Впрочем, он не мог быть до конца уверен, действительно ли это ему только казалось.

– Как насчет того, чтобы выжечь или хотя бы просушить нам дорогу? – с надеждой спросил Луций, повернувшись к Орхо.

Тот снял с лица приставшую паутину и раздраженно сбросил ее в болото.

– Болотный газ, – равнодушно ответил за него Милош.

Это была первая фраза, которую он сказал за все время пути. Милош двигался по топи с той же легкостью, что и Рада, но с куда меньшим энтузиазмом.

– Может, тогда проложу путь льдом? – предложил Луций.

– Ты что, дурак! – вскрикнула Рада и тут же сбилась, смутившись. – Мы всегда рады воле Великих, но… тут зверье живет. Погибнет.

Луций вздохнул. Что ж, кочки так кочки.

Он позволял себе прокидывать лишь тонкие мостки льда, когда кто-то из них соскальзывал в трясину, но всерьез отпускать Пятого не решался. Впрочем, тот и не рвался. Духу в лесу было спокойно. Луций шел дальше, с интересом изучая местную флору. Он с удивлением обнаруживал – иногда ударяясь собственным лбом – мясистые петли тропических лиан, оплетающие гладкие северные корабельные сосны. Их вид завораживал – пока с лианы прямо перед лицом не свешивалась сороконожка длиной с ладонь.

– Долго еще? – спросил Орхо за спиной у Луция.

– Нет. Смотри, – Рада ткнула пальцем в дерево. На нем пульсировал розоватым светом морщинистый гриб. – Фонари. Город близко. – Она обернулась и вдруг заулыбалась, глядя на Орхо: – Ты ей приглянулся. Это хорошо. Значит, звенишь чище.

Луций повернулся к нему и округлил глаза.

Вокруг шеи Орхо тонким ожерельем обвилась черная блестящая змея. Она устроилась в ключичной ямке и дремала, лениво шевеля хвостом.

– Кажется, она ядовитая, – с сомнением произнес Луций.

Орхо ласково погладил змею по треугольной головке большим пальцем.

– Ты тоже, – усмехнулся он. – Я просто теплый. Я им нравлюсь.

Фонари встречались все чаще. Розоватые грибные наросты, облака пушистой голубой плесени и капли светящейся слизи на трещинах деревьев выбрасывали в туман рваные, скользящие лучи. Они резали полумрак на пятна и полосы, сплетая зыбкую сеть света и теней, от которой рябило в глазах. Луций, щурясь, пытался уловить в этой пляске осмысленное движение – и сам не заметил, как оказался внутри него.

Он остановился и ошарашенно взглянул на Раду. Та вздернула подбородок.

– Город, – объявила она, – пришли!

Луций смог только кивнуть.

Шагая по трясине, он уже успел смириться с мыслью, что цивилизации здесь нет и быть не может. Ему представлялись только огромные дупла, худо-бедно приспособленные к жизни, гнезда да полудикие люди, свисающие с лиан как пресловутые сороконожки. Но то, что открылось ему сквозь подернутую светом и туманом сеть, несомненно было городом.

Широкие дощатые мостки образовывали улицы и тянулись над болотной водой. Из-под каждого куста торчали продовольственные лавочки, дымящиеся открытые кухоньки. Лоскутные навесы над жаровнями множились, сгущаясь к центру площади, раскинувшейся между исполинскими болотными кипарисами. Их раздвоенные черные стволы уходили вверх, теряясь в темноте. Выше Луций увидел что-то наподобие инсул: небольшие домики на подпорках, прижавшиеся к стволам один над другим. Этажи соединялись аккуратными мостками, по которым сновали люди.

Все шумело и жило. Распевные крики зазывал, грохот посуды и шкварчание еды переплетались с оглушительным стрекотом болотных кузнечиков, хриплым ворчанием жаб и протяжными вскриками цапель. Кто-то перекликался через мост, какой-то кудлатый юноша лениво чесал за ухом взъерошенную болотную выдру, растянувшуюся у завалинки между корзинами и кривыми тюками трав. Между штабелями ящиков с грибами вместо крыс шмыгали золотистые ящерицы. Жирные ондатры клянчили у лотков еду, строя глазки, как заправские дворняги в Эдесе. Пахло свежей краской и гнилью, мокрой шерстью и ягодной брагой.

Да во имя стихий, здесь даже фонтан был!

Заросший синеватой плесенью, с грубо высеченной фигурой кабана в центре, из черной пасти которого тонкой струйкой стекала мутная вода. И все же это был фонтан. В самом сердце площади.

Рада схватила Луция за рукав. Тот успел только растерянно улыбнуться Орхо и позволил соколице увлечь себя в толпу. Он с интересом рассматривал местных жителей. Скользя взглядом по лицам, он не находил ни одного… взрослого. Иверийцы выглядели и вели себя как толпа взбудораженных подростков. В отличие от северян и даже эдесцев, они не расступались перед Даллахом. Напротив – по-детски смущенно приближались, восхищенно разглядывали его и, не понижая голоса, переговаривались на разных языках.

Рада вышагивала впереди, гордо подняв голову. Проходя мимо одной из лавок, она, не останавливаясь, подхватила из корзины пригоршню золотистой морошки. Ссыпала половину в ладонь Луция, а другую отправила себе в рот.

– Заплатить не хочешь? – усмехнулся Луций и с удовольствием раздавил на языке несколько медово-сладких ягод.

– Еще чего, – прочавкала Рада, – я тут старейшина.

Луций закашлялся. Ягодный сок пошел не тем горлом. Он изумленно уставился на соколицу.

– Чего?

Нет, право слово, одного раба, который оказался ханом, ему более чем хватило.

– Ну… пока нет, – поспешно исправилась Рада, – но, когда ты умрешь, стану старостой.

– Чегой-то? – раздался сипловатый веселый голос сверху. – Думаешь, пущу?

Прежде чем Луций успел поднять голову, перед ним обрушился… комок пыли. Выпрямился, отряхнулся и шлепнул Раду по руке. Та насупилась. Незнакомец повернулся к Луцию.

– Даллах, – с нежностью сказал он, а потом сделал шаг в сторону так, чтобы наступить на тень Луция, плотную и темную в свете ближайшего плесневелого фонаря. Потоптавшись на ней, ивериец довольно покивал и повернулся к Раде: – Добавь шлемника. Звон хороший, но очень уж тихий.

– Это ты оглох от старости, – проворчала Рада.

– Хамка.

– Трухля седая.

Луций прислонился плечом к балке моста, разглядывая его.

– Ты был соколом проводника?

Ивериец по-мальчишески вскинул голову и гордо кивнул.

– Я Тиш, – представился он, – я шел рядом с Сайром и берег его тень. Он ушел своей волей, а я остался о нем помнить.

Старейшина – а, судя по всему, это был он – выглядел так, будто полжизни просидел в пыльном мешке. Его кожа, волосы и даже глаза казались присыпанными серой золой. Но, приглядевшись, Луций понял: дело было не в пыли. Староста был выцветшим, как старая ткань, которую слишком долго терли солнце и ветер. Если Тиш действительно был соколом последнего проводника – выходило что ему… не меньше двух сотен лет.

Он был не просто старым – он был древним.

Поначалу показавшееся почти юным лицо при ближайшем рассмотрении оказалось покрытым сетью крошечных морщин – настолько тонких, что они скорее напоминали налет. Тонкие серые волосы походили на тщательно расчесанную паутину. Но белесая дымка в глазах не мешала смотреть на Даллаха с живым, осмысленным интересом.

Эдесские долгожители со всеми своими тавро редко дотягивали до ста пятидесяти – и то чаще в забытьи, без памяти и воли. Тиш же, казалось, остался в своем уме – настолько, насколько «в своем уме» вообще применимо к иверийцам. Изучая его не по-возрасту подвижное и живое лицо, Луций не сразу заметил, как повеяло сухим теплом, а на спину легла ладонь.

Он обернулся – Орхо уже стоял рядом.

– Будешь? – он помахал палочкой, на которую были нанизаны запеченные на углях грибы.

Отчего-то Луций был уверен, что он тоже не счел нужным за них заплатить.

– Потом, – отозвался он, кивнув на Тиша. – Это старейшина.

Тот поднялся на цыпочки, разглядывая Орхо. Потом отступил на шаг. Покрутился на месте и снова поднырнул ближе, распахнув мутные глаза. Втянул воздух, словно принюхивался, наклонил голову вбок, как делают звери, и вдруг фыркнул – коротко, резко, с досадой, будто ему в нос попала пыль.

Орхо наблюдал за этими плясками молча, приподняв бровь. Наконец Тиш сделал последний шаг – наступил на краешек тени Орхо.

Пламя взвилось мгновенно. Грибы на палочке обратились в золу, тонкие рукава халата Орхо вспыхнули и разлетелись пеплом. Рыночный шум стих, оборвался как по щелчку. Иверийцы, стоявшие неподалеку, отпрянули и замерли, навострив уши.

Тиш успел отпрыгнуть – хотя пряди у висков съежились в опаленные завитки.

На скулах Орхо дрогнули желваки.

– Не стоит этого повторять, – процедил он.

Тиш молча опустил голову. Луций растерянно коснулся локтя Орхо.

– Эй, – тихо прошелестел он над его ухом, – он не нападал.

Тиш осторожно приблизился.

– Я не желал зла, Аэд, – робко произнес он. – Твое пламя все равно что раненая птица. Твой звон – это его дурной крик. Почему ты так поступаешь с ним?

Он смотрел Орхо прямо в лицо, как будто мог разглядеть Первого в глубине его глаз. И в этот момент из-за его плеча высунулась Рада.

– Отступник, – выплюнула она, вскинув руку и ткнув за спину Орхо, – это все отступник.

Луций увидел Милоша чуть поодаль. Он стоял возле перил моста. Шуба его была мокрой, перепачканной тиной. С рыжих кудрей капала жирная болотная вода. Он едва заметно дрожал – от холода или от усилия держать осанку. Кажется, Милош оступился на мосту и свалился в болото – или ему помогли оступиться?

Мост гудел суетой: торговцы спорили, зверье тянулось к угощению, кто-то ругался у повозок. Но в пространстве вокруг сокола словно проросла пустота. Иверийцы обходили его по широкой дуге как прокаженного. Морщились, с отвращением поглядывая в его сторону.

Тиш шагнул к нему. Его тень – раздвоенная, острая в свете направленных сверху фонарей – завилась по мосту тонким кружевом. Луций ощутил, как стало тише, будто даже дыхание сделалось вязким.

– Я помню тебя, битая тень, – негромко сказал Тиш. Контур его тени оплетал Милоша, не касаясь. Хищно кружил вокруг и словно не спешил дотронуться. – Сколько зим ты провел рядом с Первым? Как долго истязал его волю? Ты же слышишь его крик. Или тебе нравятся его страдания? – Тиш сделал еще шаг к Милошу и скривился. – От тебя несет белым дымом. Позорище. Ты должен был стать ему крылом, а стал пытарем. Да тебя…

– Хватит, – оборвал его Орхо, – мой сокол служит мне. Не тебе судить его методы, старик. Мы пришли не за этим.

Тиш осекся. Рада бросила на Луция косой взгляд, но он предпочел его проигнорировать.

Тиш не испытывал к Милошу особо теплых чувств. Буквально каждый ивериец на широком мосту смотрел на сокола с ненавистью. Луцию становилось мерзко от этих взглядов. Милош стоял с каменным лицом. Только побелевшие губы шевелились, словно он молился.

Луций видел, как он старается не опускать плечи. Не оборачиваться. Не бежать прочь. Ему было знакомо это чувство. Луцию не раз доводилось испытывать его в прошлой жизни. После крупных поражений Республики в битвах с Ордой Луций Эдера – сын изменника – старался не показываться на улицах патрицианских кварталов, чтобы не сталкиваться с подобными взглядами. Они раздевали, забирались под кожу и словно марали помоями изнутри.

Луций тоже не особо любил Милоша. Но такие сцены он не любил куда больше.

– Поговорим в помещении, – сказал он Тишу, – где вы проводите переговоры?

Старейшина моргнул, обернулся, и вмиг в его лице не осталось ни капли былой тяжести – только рассеянное добродушие.

Он неопределенно покрутил руками. Видимо, этот жест означал нечто среднее между «везде» и «нигде».

– Будете мне гостями, хозяева стихий, – он широко улыбнулся и вдруг захлопал в ладоши, будто в предвкушении, – поговорим в моем доме. Я напою вас. Я в этом мастер.

Луций кивнул. Тиш пружинисто зашагал к ближайшему дереву и стал ловко карабкаться по деревянной приставной лестнице. Рада заметалась на месте, словно не была уверена, что ей делать: оставаться со своим господином или бежать за старостой.

– Иди, – отпустил ее Луций, а потом повернулся к Орхо: – Ты в порядке?

Орхо сдул пепел с плеча.

– Веди переговоры, змееныш, – произнес он негромко и жестом подозвал к себе Милоша.

Сокол подошел молча. Орхо в одно движение высушил его одежду и волосы. Тот даже не поднял взгляда.

Луций вздохнул.

– Ты не… – начал он, но, подумав, тряхнул головой и ободряюще улыбнулся. – Послушай, они не способны нам навредить. Не потому, что мы сильнее, а… по своей природе. Я доверяю Раде. Обычно в ее словах есть смысл, нужно только его расшифровать. Все будет в порядке.

Дом старосты располагался прямо над рыночной площадью. Снаружи он напоминал подвешенную на веревках плетеную клеть, подобную тем, в которых перевозили пленных рабов, а изнутри оказался обжитым и своеобразно уютным. Стены из гибких прутьев были обмазаны глиной, затянуты шкурами и мягко пружинили под рукой. Пол устилали гладкие, затертые ковры, местами поросшие светящимися грибами. Пахло сладкой плесенью, травами и птичьим пометом. В углу что-то шумело и возилось. Луций пригляделся: в клетке щелкали клювами несколько пухлых птенцов сов.

Когда Тиш вошел, птенцы раскричались и затрепыхались. Староста без суеты подошел к полкам, вытащил из другой клетки несколько серых полевок. Накрыл их ладонью, поднес к лицу, что-то ласково промурлыкал, поглаживая перепуганных мышей, – и принялся по одной скармливать их своему пернатому выводку.

Рада устремилась к верстаку и принялась по-хозяйски обнюхивать и ощупывать утварь и охапки трав. Луций потянул за собой Орхо и уселся на один из половиков вокруг массивного спила дерева, очевидно заменяющего стол. Милош встал за спиной хана. Пушистая шуба, перепачканная заскорузлой тиной и грязью, топорщилась иглами, как шкура дикобраза.

– Поставь мицену на проварку, – бросил Тиш Раде, не оборачиваясь. – Только шляпки возьми.

– Может, ежовик? – отозвалась та.

– Мусор твой ежовик, – проворчал старейшина, – ты кого учишь, соплячка?

Рада скорчила рожу ему в спину, громко вздохнула и зашуршала мешками. Луций мельком взглянул на Орхо. Тот скрестил на груди руки и, уловив взгляд Луция, чуть качнул подбородком в сторону Тиша – мол, действуй.

Луций поерзал, собираясь с мыслями. Привлечь в союзники иверийцев было его идеей – ему и говорить. Кроме того, Луций успел поднатореть в общении с Радой. Орхо же достался явно порченный ивериец, поэтому он не привык терпеть их выходки. Хан будто врос в пол, настороженно наблюдая за шаманами. Ему здесь явно было неуютно.

Луций выдохнул, пытаясь придумать, как подвести разговор к сути. Надо было выстроить стратегию…

– Дед! – Рада резко обернулась, подкидывая в ладони морщинистый гриб. – Нас зовут гнать южан. Там теней – хоть ведром черпай! – она зажмурилась, расплываясь в улыбке. – Можно забрать все.

– На войну, что ли? – Тиш повернулся, вытирая руки о штанину. – Ну идем.

Луций опешил.

– Нам нужно много людей, – уточнил он осторожно, чтобы не спугнуть неожиданный энтузиазм, – ударная сила. Сотни, лучше тысячи шаманов, способных двигаться быстро, скрытно и слаженно. Мы собираемся прорвать оборону эдесцев в Йорде.

Тиш почесал затылок.

– До конца зимы бы дотянуть. Сейчас многие на обмете – им обидно будет, – он усмехнулся, перехватив угрюмый взгляд Луция, – да слышу я, Даллах, что ты не хочешь ждать. Не дребезжи.

– Сколько у тебя людей?

– Сотен восемь. – Тиш двинулся к верстаку. Отпихнув Раду локтем, он начал перебирать коробки. – Поросль не беру – память свежая, дуреть будут.

– Они обучены сражаться?

– Мы не держим меча и не носим брони. – Тиш обернулся, заискивающе улыбнувшись. – Но тебе ведь не это нужно. Тропы открывает каждый из нас.

Луций облокотился на стол и задумчиво провел пальцами по лицу.

Восемь сотен… Меньше чем хотелось бы. Но, если судить по размаху поселения, вряд ли иверийцев вообще было сильно больше. Орхо был прав – их и народом сложно было назвать. Так, племенем. Тем не менее восемьсот грамотно расставленных на высоких точках шаманов могли переломить любую битву. От тени не убежишь.

Тиш отвернулся и принялся растирать сухую траву между ладоней, поднося стебли к свету. Рада крутилась вокруг него, заглядывая под руку. Она предупреждала Луция, что уговорить иверийцев пойти с проводниками будет нетрудно. Но он не думал, что шаман примет предложение с такой беспечной легкостью. Ощущение было странное: будто он не рекрутировал солдат на битву, а предложил завалиться всей ватагой в таверну, чтобы приятно провести вечер. Да, иверийцы служили Великим, но Тиш и не падал ниц. Он согласился на войну не как раб принимает любой приказ господина, он… просто согласился.

Впрочем, общаться со старейшиной оказалось не в пример проще, чем с Радой. Как будто за годы службы проводнику он научился выражать свои мысли внятно. А это означало, что ему можно было задавать вопросы – и рассчитывать на осмысленный ответ.

Луций поднялся и прошелся по комнате. Ковры под ногами чуть пружинили влагой. Он остановился возле клетки с совами и просунул палец между прутьями. Ближайший птенец молниеносно цапнул его, дернул – и, поняв, что добыча великовата, обиженно нахохлился.

– Ты согласился слишком легко, – сказал Луций, не оборачиваясь. – Ни условий, ни платы. Что тебе с этой войны?

Отдельный от тела голос Пятого, прозвучавший прямо у уха, совершенно не удивил шамана.

– Ты предлагаешь лису заглянуть в курятник – и удивляешься, что он не против? – Старейшина мелодично рассмеялся. – С тех пор как пришли южане, наш лес немеет. Энки не любят золотую пыль и пустых богов. Они уходят все дальше на север. А мы без них – как кот без усов. Слепнем. Жатва скудеет. Рядом с пылью рождаются жесткие тени. Да и Скверна наползает с юга. – Он с дробным стуком принялся шинковать корень на дощечке. – Мы пошли бы за твоей волей в любом случае. Но я рад, что она звенит в унисон с нашей. Духи насытятся.

Луций покивал самому себе, на ходу расшифровывая слова старейшины. Золотая пыль – эдесская магия. Рада говорила о том, что в Эдесе ей было «глухо». Это объясняло, почему пленные иверийцы были беспомощны перед эдесскими хозяевами. А кроме того, все это влияло на тактику боя. Чтобы эффективно использовать шаманов, противника придется выманить за пределы Рубежа и отвести подальше – иначе толку не будет.

– Вы служите духам, – проговорил Луций задумчиво, – кормите их и холите. Почему?

– Счастлив дух – счастлива и его обитель. Тебе ли этого не знать, проводник. – Тиш обернулся на Луция и продолжил быстро рубить корешок. – Мы похожи на вас. Но если проводники для пятерых Великих становятся домом, то мы для духов малых лишь тропы, по которым они ступают. Но на короткий миг мы впускаем их. Мы чувствуем ими, а они – нами. И это лучшие мгновения нашей жизни.

Луций усмехнулся.

– Для такой идиллии твоя ученица слишком яро отговаривала меня становиться проводником, – сказал он, через прутья клетки почесывая пушистую шею совенка, – она говорила, это худшая судьба и для проводника, и для мира.

– Она мне не ученица, я ее впервые вижу, – фыркнул Тиш и отвесил Раде подзатыльник. – Судьба по недосмотру отрядила тебе недотепу. Впрочем, лучше уж так, чем… – он метнул в Милоша ядовитый взгляд.

Тот опустил глаза.

Рада выхватила нарезанную стружку прямо из-под ножа и швырнула в котел.

– Разве я ему соврала? – бросила она, вызывающе глядя на старосту поверх сизого пара.

– Пустая правда хуже лжи, – отрезал Тиш. – На что ему это знание, если с дороги все равно не свернуть?

– И все же она права, – подал голос Орхо, – быть проводником – дурная судьба.

Он не глядел на Тиша – отрешенно смотрел на собственные пальцы, прокручивая в них тонкий язычок бледного пламени.

Старейшина вздохнул. Вытерев нож об рукав, он склонился над кипящим настоем, опустил в него пару крупных белых цветков и повернулся к Орхо, присев на край верстака.

– Будь проводники шаманами – все было бы иначе, – сказал он с грустной улыбкой, – но Великие создали для себя детей Тала. И они создали вас людьми. Духи хотят быть рядом с людьми, но не могут. Они причиняют боль. Они пугают. Сайр говорил: духи как великие нойоны. Их чтят, ими восхищаются, но ни один крестьянин не обрадуется такому гостю в своей хибаре. Великих почитают на расстоянии – и молятся, не поднимая глаз, чтобы те не взглянули в ответ.

Орхо раздраженно смахнул пламя с пальцев и уставился в потолок. Луций оставил в покое прикорнувшего птенца и уселся рядом с ним.

– Каким он был? – спросил он у Тиша. – Сайр, твой проводник.

Тот аккуратно помешал веткой настой в котелке и пожал плечами.

– Одиноким.

Пока Тиш возился у котелка, Луций задумчиво смотрел на Орхо. Он с внезапной ясностью осознал: скорее всего, он был единственным, кто мог находиться с ним рядом без опаски. И в равной мере – единственным, кого теперь сам Луций мог тронуть, не угрожая. Рада приближалась к нему, как укротитель к тигру, – знаючи, но с разумной осторожностью. Талия замирала, стоило ему только потянуться к ней. Остальные и вовсе не решались подойти.

Однако с того мгновения, как Луций очнулся Даллахом, он уже не был один. Аэд провел в одиночестве двадцать лет. А Сайр прожил в пустоте всю жизнь.

Старейшина чем-то загромыхал, вырвав Луция из мыслей. Он достал большое сито и, отмахнувшись от помощи Рады, процедил настой в две чаши. Потом откупорил большой кувшин, понюхал и влил в одну щедрую порцию голубоватого молока. Вторую Рада вовремя утащила из-под его руки и понесла Луцию.

– Я делаю лучше, – буркнула она, впихнув напиток ему в руку, – ему, может, и мицена нужна, а тебе ежовика хватит. И таволги можно побольше.

С улыбкой взглянув на ее обиженное лицо, Луций осушил чашу и поморщился. Варево было вкусным. Но от его маленькой лжи Рада вспыхнула небывалой гордостью.

Тиш поставил настой перед Орхо.

– Такой настой я готовил для Сайра. Не бойся, он не отпустит твое пламя. Он только даст ему дышать. – Уперев ладони в стол, Тиш с добродушной укоризной покачал головой. – Будь добрее к Первому. Вы союзники, вы – одно целое.

Орхо мрачно усмехнулся и отодвинул чашу пальцем.

– Для Сайра, говоришь. – Орхо мрачно усмехнулся, пальцем отодвинув от себя чашу. – Что ж, с Третьего явно проку было больше, чем с той мрази, которая застряла во мне. Я слишком дорого плачу за этот союз, старик. Пепел того не стоит.

Тиш приподнял брови – и вдруг расхохотался.

– Какие же вы… люди! – выдохнул он, садясь на край стола. Глаза его сверкали весельем. Он переводил взгляд с Орхо на Луция. – Жажда духа ведет проводников, но вот губит вас человеческая жадность. Ты говоришь о силе Третьего, а вот Сайр мечтал быть Хозяином Недр. «Что толку в ветре, – говорил он, – если земля пустая, а тело пухнет с голоду». – Тиш закатил глаза, вспоминая былой разговор, и покачал головой. – Ты можешь иметь много больше, Аэд. Все начинается с огня. Зола былого удобрит почву. Ветер подхватит пепел и понесет весть по миру, а реки со временем смоют сажу.

Орхо насупился, но ничего не сказал. Луций закинул руку ему на плечо.

– А потом все кончится, – с улыбкой сказал он ему на ухо, – и мы уедем в Тиришар.

– Дурак ты. Все наоборот, – Тиш бросил насмешливый взгляд в его сторону. – Пока что-то не кончится – новое не начнется. Это все знают. – Он многозначительно кивнул, подтолкнул чашу Орхо. – Пей давай. Стынет. Я пойду собирать вам войско, а вы наполните этот лес звоном. Здесь все – ваше.

Он упруго поднялся, махнул Раде – и вышел. Она проскользнула за ним, махнув Луцию рукой.

Орхо с сомнением взял настой, отпил глоток и посмаковал на языке.

– Не такая уж дрянь, – резюмировал он.

Послышался треск.

Луций обернулся и увидел, как Милош сжал в кулаке две половинки сломанной трубки. Пепел белого ковыля просыпался сквозь его пальцы.

* * *

Луций подпрыгнул и зацепился за ветку ольхи. Кора была мокрой, проскальзывала под руками. Он усмехнулся и полез выше. Быть проводником все же было приятно: у него под пальцами расцветал цепкий холод, а вот у юнца, который нагнал его в лесу и вздумал с ним соревноваться, под руками была только склизкая влага.

Луций поискал взглядом своего соперника. Белобрысый мальчишка уже двумя ветками выше, ухмыляясь во весь щербатый рот. Луций насупился и, рывком подтянувшись, на инерции выбросил тело вверх. Схватился за ветку, качнулся и вскарабкался – но ивериец снова его обогнал. Теперь он висел на тонком сучке почти у макушки дерева и самодовольно скалился.

– Я победил самого Даллаха, – звонко похвастался он, почему-то на чистейшем эдесском.

Луций тряхнул саднящими руками. Холод холодом, но последний раз он лазал по деревьям больше года назад. Ивериец же наверняка развлекался так ежедневно. Проигрыш был обидным – но не позорным.

– Не зарывайся, – фыркнул он, – и что ты хочешь за победу?

Юноша задумался.

– У тебя есть моретум?

– С собой? – удивился Луций. – Нет. Моретума у меня нет.

Странно было уже то, что болотный пацан вообще знал о существовании этой сырной пасты с травами.

– Жаль. Я по нему скучаю, – вздохнул мальчишка, а потом оживился. – Тогда я украду у Илко печенного угря, а ты скажешь, что разрешил.

– Договорились, – усмехнулся Луций.

Ивериец выпрямился, сделал шаг по дрожащей ветке – и без разгона прыгнул вбок. Ухватился за канат, висящий между деревьями, раскрутился на нем в лихом кольце и, смеясь, исчез в зарослях.

Луций устроился на широкой ветке, упер локоть в колено и посмотрел вниз:

– Скучаешь?

Орхо запрокинул голову и окинул его насмешливым взглядом. Прислонившись к одному из разлапистых корней, он меланхолично отщипывал сплавившиеся корочки с того, что осталось от рукавов его халата.

– Я слежу, чтобы ты не сломал шею, – отозвался он. – Ты как-то постоянно забываешь о том, что у тебя больше нет тавро. И если ты навернешься с дерева, это будет самая нелепая смерть проводника Великого Духа в истории.

Луций с вызовом улыбнулся.

– Последний раз я падал с дерева, когда мне было десять.

Он оттолкнулся и провалился назад, соскальзывая с ветки. Вывернув руки, приземлился на следующую – и, красуясь, повис на одном колене. Затем выгнулся, подтянул боковой сук и изящно перекатился через него, точно в шпагате. Навернется он, конечно. Луций развлечения ради тренировался вместе с лотийскими акробатками – нахватался от них грации. В Эдесе не было высоты, на которую он не мог залезть – и с которой не смог бы спуститься.

Свесившись с последней ветки, Луций обхватил Орхо за шею и повис у него на спине. Тот качнулся, сделал шаг вперед и подхватил его под колени.

– Ты парадоксально тяжелый для своей комплекции, – проворчал Орхо, повел шеей, пытаясь вытащить прижатые волосы.

– Я не тяжелый, – фыркнул Луций, – это у вас, талорцев, кости птичьи. Я всю жизнь на себе Праймуса таскал. Эта зараза только выглядит изящной, а весит, как конь. – Он осекся, а потом отрешенно закончил: – Весил. Весил, как конь.

Праймус запрыгивал на Луция с разбега. Разгонялся издалека – чтобы точно сбить с ног, но никогда не справлялся. Он цеплялся за него, как бешеная обезьяна, стискивал его так, что синяки оставались, ржал ему в ухо и бил пятками по ногам.

Орхо молча двинулся по тропе, ведущей к рынку.

Гомон был едва слышен – болотная зелень скрадывала звуки. Она будто не признавала календаря и позднего декабря за пределами леса. Просто цвела себе и вилась в уютной, теплой влаге.

– Иногда я думаю, что бы… – Луций повел плечами и съежился. – Что бы он сказал обо всем, что я делаю?

Что бы сказал Праймус о Мертвой Земле? О работе своего отца и о его гибели. О том, что Луций простил Талии его собственное убийство. О недавней бойне в Эдесе. О том, что со дня на день Луций пойдет войной на Республику?

Ни разу в жизни Праймус не осудил его. Он вообще никого не осуждал – бесил до зубовного скрежета своим блаженным великодушием. Когда речь шла об очередной ссоре с Марком Центо или чужих интрижках, ему можно было простить это дурацкое «у всех своя правда».

Однако бывают ситуации, когда выбрать сторону необходимо.

Орхо вдруг остановился и откинул голову назад.

– У мертвых есть одно неоспоримое преимущество, – сказал он, разглядывая кроны деревьев, – они не могут тебя разочаровать. Их голоса звучат только в твоей памяти, и тебе решать, что они скажут.

Луций невесело усмехнулся. Слова Орхо болезненно прошлись по сердцу – но поспорить с ними было сложно.

– И что говорят твои мертвые?

– Мой отец каждый день говорит мне, что я лучший правитель со времен самого великого Эхмаро, – Орхо усмехнулся и чуть подбросил Луция на спине, перехватывая его удобнее. – Ему плевать – он мертв. А мне приятно.

– Какой цинизм.

– Практичность, – пожав плечами, Орхо двинулся дальше, носком разводя разросшуюся осоку и проверяя почву. – От мертвых нет толку, они – эхо. Пусть хоть от эха будет польза.

Луций мрачно усмехнулся.

Он мог придумать мир, в котором Праймус стоял с ним плечом к плечу. Плюнул бы Марку Центо в лицо, когда тот арестовал Луция и сказал бы, что Луций все сделал правильно. Но ведь это не было правдой. Правдой было то, что мягкосердечный мальчишка, который вино-то к ужину выбирал с трудом, попросту не выдержал бы гибели Биолы, государственной измены Луция, правды о Талии, о собственном отце, о природе магии. Он бы впал в отчаяние, силясь оправдать всех одновременно. Вцепился бы в Марка, чтобы не оставаться наедине с этим ужасом – и в итоге сломался бы, увидев, во что Марк превратился. Жизнь Праймуса Арвины могла стать агонией настолько мучительной, что…

Если вдуматься, ему повезло погибнуть, не столкнувшись со всем этим.

Луций сглотнул подкатившую к горлу желчь.

– Если я погибну, ты тоже придумаешь себе версию Даллаха, которая будет говорить тебе, что ты умница? – насмешливо спросил он у Орхо.

Тот обернулся и хмуро взглянул на него.

– Если ты погибнешь, этот мир разочарует меня окончательно и я сожгу его к херам.

– Врешь, – хмыкнул Луций. – Ты не такой жестокий, каким хочешь казаться.

– Возможно. Но на твоих плечах ответственность за все живое, змееныш, – с убийственной серьезностью сказал Орхо, – поэтому, будь добр, лазай по деревьям осторожнее.

Спрыгнув с его спины, Луций одарил его ехидным взглядом и зашагал впереди, гоняя в голове рассеянные мысли.

Эхо мертвых говорило с ним на разные лады.

– Отец бы мной гордился, – Луций провел пальцем по привязанному к поясу когтю и улыбнулся, – я пошел по его стопам, сделал то, что не смог сделать он, и вернул цену его имени. Не знаю, что он сказал бы про войну. Он все же был дипломатом. Он не одобрил бы такие методы.

Орхо провел ладонью по его волосам.

– Тебе решать.

Иверийский рынок гудел громче прежнего. Остановившись у края моста, Луций скрестил на груди руки, наблюдая за взбудораженными шаманами. Весть о скорой войне разошлась среди них как чесотка. Одежда пестрила нашивками, оберегами, перьями и клочьями меха. Торговля, судя по всему, остановилась – люди просто брали с прилавков нужное, распихивали в заплечные мешки и карманы. Мешки стремительно пухли. Луций вздохнул и покачал головой, вспоминая, с какими баулами Рада потащилась на трехдневную вылазку в Мильвию. Похоже, склонность волочь весь тыл на горбу была у иверийцев врожденной.

– Видишь, все получилось, – сказал он, обернувшись к Орхо, – я нашел нам войско.

– Войско – это не то слово, которое я бы выбрал, – усмехнулся тот, – скорее, ты приручил стаю галок.

– Не привередничай. Одна такая галка, сядь она на нужную ветку, прикончит человек двадцать. Считай, что я нашел нам восемь сотен катапульт. И они нам ничего не будут стоить.

– Музыка для моих ушей. – Орхо зажмурился как сытый кот.

– Господин!

Рада подлетела к Луцию, широко улыбаясь и тут же отчаянно зевнула прямо ему в лицо, обдав какой-то пряной вонью. Луций отпрянул и несколько раз моргнул.

– Что ты ела?

– Дикий лук, – довольно сообщила Рада и ткнула пальцем в кипарис, который стоял на островке в центре небольшого болотца, – мы сделали вам дворец. Идем во дворец. Надо спать.

Луций вопросительно взглянул на Орхо и, получив от него кивок, двинулся за ней по тропинке, петляющей между кочек.

Кипарис – на удивление приземистый и толстый – оказался полым. Между корней располагался занавешенный тяжелой шкурой вход. Луций чуть иначе представлял себе дворцы, но шаманы и правда притащили во временное обиталище проводников все, что считали ценным. Пол был выстлан светящимся мхом и разноцветными коврами с выцветшими савротанскими орнаментами. На стенах висели чаши с жиром, звериные черепа, амулеты и, судя по всему, украденные с юга гобелены.

В центре массивного стола поблескивала резная чаша с ягодами и стояла миска с рваным мясом – они прижимали края большой карты. Рядом уже была подготовлена чашечка с угольками.

Луций поднял взгляд. Милош с чем-то возился у длинного полукруглого верстака на противоположном конце помещения. На углях стоял небольшой чайник, от которого исходил густой красноватый пар.

Рада устремилась к нему и принюхалась к напитку. Пожевав губами, она смерила Милоша гадливым взглядом и буркнула:

– То-то же.

– Вспомнил былые таланты? – хмыкнул Луций, с интересом разглядывая сокола.

Кажется, он немного пришел в себя – лицо больше не напоминало цветом поганку, из взгляда исчезла вязкая пустота. Он что-то тихо напевал, педантично разрубая на ровные кубики темно-красный корешок.

– Травничество всегда неплохо мне давалось, – он пожал плечами. – Я даже скучал по нему, если вдуматься. Наверное, мог бы стать лекарем, сложись все иначе. – Обернувшись, он кивнул Орхо и подбородком указал на стол. – Я пересчитал союзников. Восемьсот двенадцать голов.

Орхо нахмурился, теребя край карты – та была влажной, с подтеками и разводами.

– Это плохая карта. Я велел взять свежие. И обновленную перепись отрядов.

– Свежие в седельных мешках Ежевики, – объяснил Милош. – Это болото, Аэд. Эту я уже искупал в трясине. Не хотелось бы угробить боевые листы.

Орхо покачал головой, потом все же согласно кивнул. Уселся за стол, подкинул в руке уголек и принялся разглядывать карту. На Милоша он больше не смотрел – в глазах блестела тяжелая сосредоточенность.

Рада зевнула с таким подвыванием, что задребезжали чашки. Потянулась всем телом и разлеглась на противоположном краю широкой скамьи.

– Я со всеми поговорила и всем сказала, что ты добрый господин, – сонно пробормотала она. – Мне все сказали, что я хороший сокол.

– Хороший, – улыбнулся Луций. – Спи.

Он обошел стол и встал рядом с Орхо, склонившись над картой. Тот задумчиво штриховал нарисованные горные пики.

– Если они удерживают гребень, фронтальный штурм станет самоубийством, – пробормотал Орхо, не отрывая взгляда. – Маги обрушат на нас печати еще до подъема. Можно устроить баню на восточном склоне.

Он провел углем резкую линию вдоль хребта.

– Расколем склон здесь, – сказал Луций и щелкнул ногтем по краю отметки. – Под их укреплением. Обрушим край, и половина фланга уйдет вместе с осыпью.

– Вот только свалится она на головы моим людям.

– Отряд уйдет вдоль склона. Мы выведем их сразу.

Орхо поднял бровь, насмешливо глядя на него:

– Ты ведь совершенно не понимаешь, как мы воюем?

– Не понимаю? – Луций уперся ладонями в стол и склонился над Орхо. – Твой маневр на востоке описывал еще Дриз в «Комментариях к полевым построениям». – Он провел стилусом изогнутую линию по западной тропе. – Вот тут, с фланга, мы организуем обход – в классической школе это считалось маневром второго порядка. – Он выпрямился и подарил Орхо самую снисходительную из своих улыбок. – Я могу с закрытыми глазами нарисовать тебе схему натрийской горной битвы. Может, я и не боец, но у меня патрицианское образование. Мы в гимназии вместо латрункул играли в военную стратегию.

Военную теорию Луций действительно знал по меркам гимназии неплохо. Во-первых, потому, что Марк Центо в свое время проел ему плешь «Комментариями к полевым построениям», а во-вторых, потому, что Луций просто не мог позволить, чтобы Марк в чем-то разбирался лучше него.

– Какой ты умный, – цокнул Орхо, подперев щеку пальцами. – Сколько, по-твоему, талорцев нужно, чтобы обрушить скалу?

Луций прищурился:

– Кстати, сколько?

– Пятьдесят. Минимум. Зависит от скальной породы, – он постучал костяшками по столешнице, как будто это и был тот самый склон. – Отряд в полсотни человек не сможет легко и быстро отойти по горным тропам. Это бутылочное горлышко. Им некуда будет отступать, – он усмехнулся и покачал головой. – Я не оспариваю твои способности, но не понимаю, почему ты все еще уверен, что моя армия состоит из проводников Великих Духов?

– Но Тамьян…

– Каждый боевой маг Эдеса – это Талия?

Луций поджал губы и хмуро перевел взгляд на карту.

В сущности, Орхо был прав. Да, Луций изучал тактику. Но это была тактика Эдеса. Он понимал, как двигаются и перестраиваются пешие когорты, как грамотно распределить лучников и сформировать кольцо вокруг ядра боевых магов – и на что они способны. Знал, как воевать против стихийных магов – но не как командовать ими.

Он махнул рукой и опустился рядом с Орхо, вытянув вперед ноги.

– Ладно. Тогда я займусь шаманами. – Он почесал Раду за ухом, как кошку. Соколица заворочалась, сонно фыркнула и положила голову ему на колени. Луций усмехнулся. – Уж их-то я изучил достаточно хорошо. Но мне нужны будут отряды поддержки.

– Как пожелаешь, – примирительно поднял руки Орхо.

Милош закончил возиться у верстака. Он тщательно вытер руки о не самую чистую тряпку, поднес Орхо высокую чашку и сел напротив.

От варева исходил тяжелый темный пар. Орхо, не глядя, взял чашу и залпом осушил ее. Едва заметно поморщился и вернулся к карте. Запястьем стер одну из стрелок и откинулся назад, примериваясь угольком, чтобы нарисовать новую.

Милош взглянул на него и улыбнулся.

– Нравится?

– Какой-то новый привкус, – Орхо облизнул губы и его слегка передернуло. – Что это было?

Милош опустил голову и склонил ее набок. Патиновые глаза блеснули медными прожилками. Приоткрыв рот, он медленно выдохнул и вдруг подался вперед, облокотившись на стол.

– Девять, – невпопад сказал он, – нас было девять. Эрон, Браяр, Йанула, Руана, Нира…

Он остановился. Зажмурился, как от боли, – и замолк.

Орхо вопросительно взглянул на него и, не дождавшись продолжения, щелкнул пальцами перед его лицом.

– Ты это к чему?

Милош вскинул голову и виновато улыбнулся.

– Забыл… – вздохнул он, – уже забыл. Нас было девять. Руане и Эрону было всего по пять лет. Они жили в соседнем доме. Йануле – десять, она была моей кузиной. А мне – шестнадцать. У меня как раз только появилась девушка. Красивая. Ее звали Халла. – Он снова улыбнулся и нежно повторил: – Халла, да. Ее не тронули. А меня забрали. В шестнадцать уже не должны забирать, но… Я был старшим.

– Куда забрали? – Луций скривился. – Какая Халла? Ты наклюкаться где-то успел, сокол?

Рада на его коленях беспокойно заворочалась. Он машинальным движением почесал ей загривок и окинул Милоша подозрительным взглядом.

В словах сокола не было ни связности, ни смысла – но это были не шаманские замашки. Это была исповедь. С чего бы Милошу исповедаться сейчас? К горлу Луция подступил ком.

Орхо отбросил карту и упер локти в стол, разминая пальцами виски.

– Говори яснее.

Милош помолчал, внимательно разглядывая его.

– Жатва, Аэд, – проговорил он с терпеливой улыбкой, – нас девятерых забрали на Жатву. Выкрали из домов, отняли у матерей. Там, на востоке, есть полянка, – он не глядя махнул рукой, – там деревья смыкаются неплотно и солнечный свет проходит сквозь кроны. Нас было девять. Тебе понравился настой, Аэд?

Орхо не ответил.

Он сидел почти неподвижно, словно боялся шевельнуться. Уголек в пальцах хрустнул и рассыпался золой. Суставы побелели. По подбородку прошла резкая судорога.

– Что ты дал мне, Милош? – спросил он, стиснув челюсть.

– Три зерна откроют дверь. Шесть – сорвут ее с петель, – пропел Милош, качая головой в такт, – девять зерен – пей до дна… – он улыбнулся. – Белый ковыль сладок, а черный на вкус как тень. Его сложно уловить в напитке. Я освободил твое пламя, мой хан.

Луций вскочил на ноги, резко сбросив с себя Раду. Та тяжело ударилась головой о край скамьи и осталась лежать не шелохнувшись. Он замер. В груди все сжалось, дыхание оборвалось – соколица не двигалась. Но в следующее мгновение ее тело чуть дрогнуло во сне и мягко перетекло в более удобную позу. Губы разошлись в безмятежной улыбке, словно она видела лучший сон в своей жизни.

Тени на ее лице шевельнулись, ласково поглаживая острые скулы.

Луций растерянно перевел взгляд на Милоша.

– Какого хера ты творишь?

– Эдера…

Пальцы Орхо сомкнулись на его запястье с отчаянной силой. Раскаленные, как тигель, они обжигали даже сквозь тугой холод Пятого. Он резко дернул Луция на себя, вонзил ногти в кожу и тяжело задышал, облизывая пересохшие губы.

Луций с размаху ударил ногой в ножку тяжелого стола, отпихивая его в сторону. Бумаги и чашки полетели на пол. В воздухе поднялся пряный запах, перебитый паром. Он опустился перед Орхо на колени. Тот вжался лбом ему в плечо, горячий, как печное нутро.

– Удержи меня… – сдавленно выдохнул он и поднял на Луция матовые от напряжения глаза. – Убей его. Убей сейчас, Эдера.

Луций услышал его пламя. Оно гудело в тени, рвалось толчками. Шкуры на стенах уже шевелились от жара, светящиеся грибы дрожали и тускнели на глазах. Огонь Первого слепил волю и обжигал разум. А Пятый мог лишь беспомощно виться вокруг него.

Милош как ни в чем не бывало продолжил свой рассказ.

– Нас было девять, – повторил он. Голос звучал ровно, будто он зачитывал доклад. – Нас опоили ковылем. На рассвете, в час длинных теней, вывели на поляну – и началась Жатва. Жатва – это просто. Кто выжил – шаман. Кто погиб – корм для энки. Так мы рождаемся. – Одна из нитей его тени скользнула по полу. Игриво коснулась черного силуэта Орхо и тут же отпрянула. Он поднял взгляд. – Мне было шестнадцать. Я был выше других, и тень у меня была длиннее. Я их убил. Кузину. Руану. Эрона. И еще пятерых детей.

Слова Милоша пробирались в голову Луция сквозь вязкий гул взбесившегося Первого. Орхо обмяк у него в руках – навалился всем телом, одной рукой обхватив за шею, другой все еще стискивая запястье. Он дышал через раз на третий. Мелкая дрожь прерывалась резкими, конвульсивными толчками.

Воздух вокруг дрожал от жара, сжимался, трещал в ушах, словно готов был лопнуть. В нос бил запах паленой шерсти. Ворот рубахи темнел и прилипал к ключице, пар оседал на ткани изморозью и тут же таял.

Луций бросил взгляд на Раду. Ну конечно… он купил ее, потому что она напоминала ему Орхо. Она вовсе не была похожа на Милоша. Зато Луций вспомнил другого рыжего – Тумура – йорда. Тот не выносил присутствия Рады. Кричал, что иверийцы украли его сестер и скормили духам. Луций ему не поверил.

Сейчас принципы пополнения племени шаманов его интересовали в последнюю очередь. Он сжал зубы, со всей силы пнул ногой скамью – по дому разнесся грохот. Рада не шевельнулась.

Луций ударил снова. И снова. Дотянулся до ее волос, рванул на себя – она повалилась на пол и свернулась там клубком.

– Рада! – заорал он, и пнул бесчувственное тело. – Нашла, сука, время!

От беспомощности заныли кости. Он в отчаянии обернулся на сокола. Ожидал увидеть безумие в его глазах – и не нашел его.

Милош стоял у стены, опираясь на нее плечом и с выражением скепсиса на лице наблюдал за его метаниями.

С безумцев спросу нет. Но этот ублюдок отлично понимал, что делает.

– Я все-таки шаман, Даллах, – напомнил Милош, почесав шею. – Я умею убаюкивать тени. Мне противно это делать, но я ни в чем не уступаю твоей соколице. Ее память забрала топь, мою – нет. Детям легко забыть свой дом, свою мать, бойню, из которой они вышли победителями. Мне было шестнадцать. Я помню все. Родителей. Халлу. Знаешь, я ведь собирался на ней жениться.

– Да насрать мне, чего ты хотел и сколько тебе было лет, – рявкнул Луций и сжал Орхо крепче. – Ты его сокол! Ему же больно, сука! Больно!

Он вскинул руку, разрезая воздух – но мороз не сорвался с пальцев. Пятый обвился вокруг Даллаха тугим кольцом, сберегая его от пламени. Щерился и шипел, но охранял хозяина, вместо того чтобы атаковать врага.

Луций бессильно скрипнул зубами.

– Пока он сдерживается – ему будет больно, – произнес Милош. – Счастлив дух – счастлива и его обитель, так? Ты будешь счастлив, Аэд. Когда обратишь эти болота в пепел вместе с каждой тварью, что здесь дышит, это будет лучший момент твоей жизни. Я обещаю.

С каждой фразой Милош казался умиротвореннее. Нет, не умиротвореннее. Собраннее. Исчезали изломанные жесты и ужимки, искажавшие его лицо. Взгляд становился прямым и взрослым. Милош всегда казался Луцию переигрывающим актером. Но теперь из его игры будто проступил настоящий человек.

Правдоподобный, мстительный кусок дерьма.

Луций понимал, что такое месть. Помнил, каким удовольствием для него было прикончить Лара Кальвина. Как неуместно, но сладко сверкнуло в груди торжество, когда Талия сообщила о смерти старшего Арвины. В малых дозах месть скрашивала рутину.

Однако он никогда не позволял ей стать лейтмотивом своих решений.

Пальцы на его запястье дернулись. Орхо чуть выпрямился – насколько позволяла боль – и втянул воздух сквозь зубы.

– Потерплю… – просипел он через силу, – я умею сдерживаться. Сам учил, подлая ты гнида.

Милош вдруг застыл. Его губы чуть искривились, поджались и дрогнули. Он качнулся, шагнул вперед – и вдруг опустился перед Орхо на колени.

Медленно, с прямой спиной он вытянул руки вперед ладонями вверх и коснулся лбом пола в позе, старой, как сама власть.

– Я всегда был тебе верным соколом, мой хан, – сказал он тихо и напевно, как в молитве. – Я хочу, чтобы ты сам увидел, что такое воля Великого Духа. Я хочу, чтобы твои земли избавились от тех, кто превращает детей в нечисть. Я хочу, чтобы ты услышал – Изнанке нет места в этом мире. Шаманы – чудовища. Но проводники – худшие из чудовищ. А Луций Эдера – это твой личный монстр, который однажды уже разрушил тебя и сделает это снова. – Он поднял на Орхо ясный взгляд и печально улыбнулся. – Ты всегда был сдержан. Но ты верен слову. Ты обещал мне последние слова, мой хан.

Орхо дернулся. Резко вдохнул и подался вперед. Луций рефлекторно отпустил его. Жар толкнул его в грудь – сухой, короткий.

– Не смей, – прохрипел он. Пламя ощетинилось, заскользило бледными языками по коже, прорвалось сквозь ладони. – Заткнись.

Милош выпрямился.

– Каково это – снова убивать по чужой указке, Аэд? – громко спросил он, глядя прямо в глаза Орхо, и медленно кивнул на Луция. – И каково стоять рядом с отродьем Луция Эдеры, после того как он прикончил твоего отца?

Он улыбнулся.

А потом все исчезло.

У пламени Аэда не было цвета. Не было у него и звука. Дерево не успело треснуть. Плоть не успела закричать. Запаха тоже не осталось. А Даллах не почувствовал даже жара.

Он ощутил только глухой, разрывающий грудь толчок, а потом легкие стиснуло пустотой. Несколько мгновений ужаса – и он услышал собственный судорожный всхлип, когда воздух все же вернулся.

Луций чуял под собой дрожащее, живое тело Рады, которое он успел заслонить от белого пламени. Он видел внезапно обнажившееся небо и раскинувшийся вокруг них простор. Седую мертвую долину. В воздухе кружились белоснежные хлопья пепла. Пепел был повсюду. Набивался в глотку, жег глаза так, что от него хотелось плакать.

Больше не осталось ничего.