Луций провел пальцем по гладкому шипу гривы Терна, смахивая дорожную пыль. Шип масляно блеснул черным. И следующий. И еще один. К сожалению, их было не так уж много. Сомнительное развлечение быстро себя исчерпало. Он вытер пальцы о штаны и вздохнул.

Солнце уже перевалило за полдень, а дорога все не заканчивалась. Вокруг все было одинаковым: жухлая трава, припорошенная мелким снегом, стелющийся туман, кромки пролесков и редкие деревушки за высокими заборами. Луций уже успел пожалеть, что вызвался сопровождать Орхо в Зен. Всю ночь тот просидел с Милошем над документами и теперь дремал в седле, замыкая чахлую процессию. Будить его только потому, что самому было скучно, Луций не хотел. Он успел всласть отоспаться и даже абсурдные сны не тревожили его в эту ночь. Идея, вспыхнувшая в разговоре с Радой, выжгла топкую апатию. Она казалась блестящей и перспективной – но ей нужно было дозреть. И для этого требовалась свежая, разумная голова. Свежей, впрочем, она оставалась недолго.

Они выехали затемно, когда воздух еще хрустел от мороза. Теперь от свежести ничего не осталось. Восемь часов неспешной езды превратили поясницу Луция в гудящее бревно. Он переставлял ноги в стременах, но пользы это приносило мало. Хотелось лечь – неважно куда, хоть в грязь. Или спрыгнуть и пройтись шагом, просто чтобы напомнить телу, как работают суставы.

Он подстегнул Терна – тот, кажется, засыпал на ходу – и подтянулся к Тамаре. Она напевала себе под нос, подставив лицо слабому солнцу. Ее белая кобыла – эдесская, та самая, что Луций перехватил у разбитого отряда, – шла легко и послушно. За несколько дней она попривыкла к талорским лошадям. Когда Терн поравнялся с ней, кобылка настороженно повела ушами, но тот не обратил на нее внимания, и между ними установился шаткий мир.

– Вы удовлетворены сделкой? – вежливо спросил Луций у Тамары.

Дела до ее удовлетворения ему не было никакого, но скука выжигала нервы, а выбор собеседников был небогатым.

– Хан Пыльного Яра мудр и великодушен. С ним приятно вести дела, – сказала Тамара и взглянула на Луция с легкой улыбкой. – Однако… я не прощу себе, если не задам один вопрос, Даллах. Не будешь ли ты так любезен вернуть нам нашу кровь?

Луций едва сдержался, чтобы не закатить глаза, когда понял, о чем идет речь.

– Ваша кровь течет в живом человеке, – ответил он, – госпожа Талия мне не рабыня, я не владею ей, чтобы возвращать ее или удерживать. Она мой друг и служит мне по своей воле.

– И все же ты можешь приказать ей вернуться, и она подчинится.

Тамара говорила сдержанно, но Луций заметил тень, пробежавшую по невозмутимому лицу. В ней была брезгливость, словно ей пришлось погрузить руку в чан с едкими помоями.

Луцию хотелось сказать, что прикажи он такое Талии, она выцарапает ему глаза и изобьет до полусмерти – но он промолчал. Так было раньше. Сейчас… нет. Он действительно мог повелевать Талией. Она боялась его – чуть меньше, чем остальные, но все же. Однако Луций не собирался злоупотреблять этой властью. Он дал соколице самой выбрать судьбу Терция. Не давил на нее и ничего не требовал. Он дорожил Талией – такой, какой она была. Бешеной сукой, Розой Эдеса, падальщицей. Сломай ее – и дорожить будет нечем.

– Вы позволили уйти из Лона ее матери. Какое вам дело до Талии?

Тамара плотнее стиснула поводья.

– Измена и унижение Сайны – огромная трагедия. Мы скорбим о ней много лет, – тихо сказала она. – Но ее дочь не унаследовала ее позор. Она просто не знает, как жить иначе. Мы хотим уберечь ее.

– Госпожа Талия – соколица Даллаха, – проговорил Луций сухо, – и, насколько я успел изучить нравы северян, этот статус дарует почет, а не унижение.

Это и правда было так. К соколам проводников относились едва ли не с большим пиететом, чем к самим проводникам. Они были единственными, кто имел право и возможность сдерживать хозяев стихий в их безумствах – и считались кем-то вроде удерживающих небо титанов, благодаря которым мир не рушился в пучину Хаоса.

Тамара покачала головой.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Так объясни.

Она помолчала.

– Ты задумывался, что бы было, родись ты женщиной?

– Добродетельной девы бы из меня не вышло, – усмехнулся Луций, но, взглянув на лицо Тамары, не стал развивать мысль.

Зенийка глядела на него с тяжелым, горьким упреком.

– Ты носишь имя своего отца, но помнишь ли ты свою мать, Даллах? Кем она была? Что она любила? Что осталось от нее?

– Я…

Тибия. Ее звали Тибия. Луций видел ее только на портретах. Красивая женщина с кротким взглядом и точеными чертами лица. Отец женился на ней, чтобы породниться с семьей своего друга Тиберия Авитуса. Это был сильный союз двух древних родов. Тибия была достойной женой, которая предпочла сгинуть в пожаре вместе с супругом, когда тому грозила казнь.

Дядя говорил, она любила музыку. Кто, впрочем, не любит музыку? И какую музыку?

– Моя мать погибла прежде, чем я мог ее узнать, – неохотно сказал Луций, – меня воспитала кормилица.

Тамара усмехнулась уголком губ и перевела взгляд на горизонт.

– В Сенате Эдеса около пяти сотен человек, и среди них нет ни одной женщины. Эдесские колдуньи владеют магией не хуже патрициев, и все же их нет ни у власти, ни в армии. Их нет даже в памяти сыновей. Их просто нет, – сказала она спокойно. – Родись ты женщиной, Луций Эдера, тебя бы не было. Ты бы растворился в отце и братьях, в муже, сыновьях и других господах. С самого рождения до смерти твоя жизнь состояла бы из беспомощности, долга и жертв. Мужчины распоряжались бы тобой как инструментом, и ты посчитал бы за благо, если бы тебя не сломали ради забавы.

– В Тале все иначе, – сказал Луций, – моя кормилица была талоркой. Ее звали Илма, и она…

– Она воспитала чужого сына, – перебила его Тамара. Мягко, беззлобно, просто улучив момент на вдохе, – отказалась от своего дома ради этого. Пожертвовала своей свободой. Она любила тебя, Даллах, я это вижу. Она была тебе матерью и отдала тебе то, что только мать может отдать. – Посмотрев на смешавшегося Луция, она ласково улыбнулась: – Тал или Эдес, Тиришар или Шакран, все всегда одинаково. Но мы – Матери Лона. У нас нет сыновей, мужей и отцов. Мы ничего не отдаем мужчинам, не служим и не приносим жертв. Мы владеем ими так, как они владеют своими женщинами. И когда кто-то из нас склоняется перед такими, как вы, это – горе и позор.

Луций сжал рога Терна. По телу неприятным зудом ползло раздражение, которое хотелось стряхнуть точно облепившую кожу мошкару.

– Для такой гинократии у зенийских борделей слишком громкая слава, – мрачно усмехнулся он, – и женщины склоняются там перед эдесскими купцами весьма охотно.

– А в Эдесе мужчин держат в рабстве, – Тамара пожала плечами, – это вопрос права сильного. Мы, ведьмы, сильны. Иные женщины… нам жаль их, но не наша забота спасать их от бремени слабости. Мы отстояли свое, и мы защищаем своих.

– Талии не нужна ваша защита. Она мне не слуга, – сказал Луций, – у нее всегда была возможность уйти. Я предоставил ей свободу действий.

– Как щедро с твоей стороны – предоставлять свободу, – она насмешливо прищурилась, – отрадно слышать, что ты добрый господин.

Луция пронзила злость.

– Ты права, – он улыбнулся и, подняв руку, надломил застывший морозной слюдой в пальцах туман, – это право сильного. Проводника. Не мужчины.

Тамара склонила голову набок.

– Аэд, Эохад, Лир, Сайр и Даллах – таковы имена проводников. Женских среди них нет, – она сдержанно улыбнулась и, вытянув шею, посмотрела вперед. – Впрочем, мы почти прибыли. Точно не хотите погостить в Зене?

– Благодарю за приглашение, – ответил Луций, – в другой раз.

Тамара с нежностью посмотрела на проступающие из тумана стены родного города. Тронув поводья, она поторопила свою кобылу, догоняя едущих впереди близнецов. Луций, насупившись, сверлил взглядом ее спину. Досадливый зуд никуда не исчез. Ему много что хотелось сказать Тамаре: о том, что предпочтения Великих Духов в выборе проводников – это вообще не его проблема, и он никогда не владел женщинами, вернее, владел, но… ай, к праху. Все это звучало как оправдания – а оправдываться ему было не за что.

Он услыхал тихую поступь копыт за спиной и обернулся. Орхо поравнялся с ним, отчаянно зевая. Вид у хана был заспанный.

– О чем говорили?

– О том, что было бы, родись я женщиной, – хмуро ответил Луций. – Тамара сказала, женщины не бывают проводниками.

– Звучит логично, – Орхо пожал плечами. – Если в твоем теле живет то же Белое Пламя, вряд ли ты сможешь выносить дитя. Впрочем, в легендах говорится, что у проводников Второго какое-то сумасшедшее исцеление, чуть ли не неуязвимость. Это скорее пошло бы на пользу во время родов. А у проводников ветра и разума – какая-то сила, связанная с иллюзиями. Это, по крайней мере, не причинило бы вреда.

– Исцеление, иллюзии… а нам не положено чего-то подобного?

– Жизнь, разум и время – вещи весьма конкретные. Начало и конец… – Орхо поморщился: – Я так и не выяснил, какой еще может быть толк от Первого. В легендах об этом ничего не сохранилось. О прошлых Даллахах там тоже ничего нет.

– Жаль, – вздохнул Луций.

Орхо сладко и заразительно зевнул. Вторя ему, Луций тряхнул головой и растер шею. В детстве он всегда думал, что власть дает свободу и роскошь. На практике же выяснилось, что власть приносит только хронический недосып, отбитую в седле задницу и нескончаемую головную боль. Он хотел обсудить с Орхо свою иверийскую задумку – но, глядя на его усталую улыбку, понял, что это может подождать.

Сайрмор терялся в тумане, стелющемся над льдом низко и вязко. Воды великой реки спали тяжелым, болезненным сном. На берегу выстроилась целая процессия. И, судя по торжественности, готовиться к встрече Зен начал, едва Тамара в сопровождении Луция отправилась на переговоры. Луций нашел взглядом Мать Лона. Тамара уже спешилась и встала впереди. По обе руки от нее теперь были не набившие оскомину близнецы, а две юные девушки, на вид лет двенадцати. В одинаковых узких бордовых платьях, с идеально уложенными волосами, украшенными тонкими цепочками. Они держались не по возрасту статно, со спокойной уверенностью, в которой безошибочно считывался ранг.

Позади ведьм тянулась свита. Стройная шеренга стражников в расшитых плащах, с копьями и железными обручами на шлемах. За ними – представители торговых гильдий: женщины и мужчины в плотных, дорогих накидках. Спускаясь к берегу, Луций услышал вдалеке густой и плотный гул голосов.

– Вы пригласили публику? – спросил он у Тамары издалека тихим шепотом над ее ухом.

Тамара подняла голову и сложила руки перед собой.

– Это важный день для всех нас, – громко сказала она, глядя на проводников, – пусть народ Зена увидит, что нас ждут годы мира и дружбы.

Луций улыбнулся. Что ж, в торжественности есть свой шарм. В нее можно было хорошо сыграть.

Он придержал Терна, позволяя Орхо оказаться впереди него.

– Мне нужно твое разрешение, – сказал Луций, – махни ручкой, как ты умеешь. Я напугал их до обморока в прошлый раз. Пусть мудрый хан Пыльного Яра усмирит ледяное чудовище.

– Выпендрежник, – усмехнулся Орхо.

Не оборачиваясь, он поднял руку и лениво шевельнул пальцами. Луций кивнул ему и расчертил в воздухе бессмысленную завитушку.

Застилающий пойму Сайрмора туман дрогнул, затрещал и рассыпался мелким и безобидным сухим снегом, обнажая плотную толпу на другом берегу. Тысячи людей сгрудились на рыночной площади, вдоль причалов, на крышах деревянных навесов. Кто-то стоял на подпорках, кто-то уселся прямо на обвязке причальных бочек, как птицы на жердях. Они загудели громче, отпрянули назад, закрываясь руками от снега, но тут же снова прильнули к причалам, точно прибой.

Тамара чуть выпрямилась. Кто-то из гильдейцев повернул голову. Несколько стражников по краям напряглись.

Луций откинулся назад в седле.

– Ну вот, – сказал он негромко, – теперь и правда увидят.

Они спешились в двадцати шагах от делегации. Орхо шел впереди – неспешно, чуть лениво. В каждом его движении была небрежная, непререкаемая властность. Расшитый кафтан тянулся за ним по мерзлой земле мягкой тяжестью. Золота на нем было больше, чем изумрудной ткани. Тяжелые волосы струились по спине и развевались на ветру длинными черными лентами. Луций двигался в шаге позади и чуть слева, как это делали легаты. Голова опущена, но взгляд прямой, цепкий. Он скользил по лицам, заглядывая в глаза дерзко и бесцеремонно. Хороший образ. Прирученный хищник. Не покорный – просто смирный. Ледяное чудовище.

Любой проводник – чудовище в глазах людей. Однако у Орхо было что-то помимо этого: титул, происхождение, власть. У беглого эдесца в арсенале были только холод и страх. Может, ему и хотелось идти рядом с Аэдом, но куда разумнее было пока подкрепить уже сложившийся миф. Пусть Аэд будет мудрым, рассудительным ханом – человеком, с которым можно вести дела. Тем, кто обуздал Даллаха и посадил его на цепь.

А то, что именно ледяное чудовище придумало блистательный план по покорению Зена мудрым ханом, людям не обязательно было знать.

Орхо остановился перед Тамарой и протянул ей заготовленный кожаный тубус, запаянный с обеих сторон, – итоговые договоры, подписанные еще в лагере.

– Мы пришли к соглашению, – сказал он, – Пыльный Яр не таит обиды на великий Зен. Пусть мир будет долгим.

– Мы пришли к соглашению, – ответила Тамара, – Зен принимает его с легким сердцем. Пусть наши дороги сплетутся.

Она отступила, и за ней синхронно расступилась свита. Аэд жестом велел Луцию следовать за собой. Торговцы и стража освободили проводникам широкую колею. Они старались выглядеть невозмутимо, держать спины прямо, но дыхание выдавало их страх, вырывалось изо ртов рваными облачками пара.

Орхо подошел к кромке льда, чуть помедлил.

– Я сделаю это снова, если понадобится, – прошелестел Луций над его ухом, – разморозь эту проклятую реку и поехали домой.

Пламя вспыхнуло бесшумно – бледное, почти прозрачное. Оно разрезало воздух, взмыло вверх сияющими перьями и заскользило вдоль льда, оглаживая его поверхность. Сайрмор дрогнул. Заворочался. Лед лопнул с тихим треском. Разломы зазмеились по глади, охотно впуская тепло внутрь. Темная вода вырывалась из них с глухим недовольным урчанием. Заходилась волнами и кипящей пеной.

А потом раздался рев. Луций почувствовал его сначала позвоночником, и только потом – ушами. Из-за поворота, со стороны замершего затона, появился глухой, смолянисто-черный вал с ломаными гребнями. Вода, сдерживаемая льдом, вырвалась на свободу. Она ударила в береговые барьеры, закружилась, отвоевывая ложе реки. Брызги бились о едва различимую преграду прямо перед лицом Луция и отступали с отчаянным шипением. Сталкиваясь со стеной пламени, взвивались в небо паром.

Сайрмор ожил. Недовольный, словно невыспавшийся зверь, он рвался на свободу, сам себя подначивал, бурлил и плевался пеной.

Орхо молча наблюдал за его возмущением. Потом обернулся к Луцию. На его губах играла безмятежная улыбка.

– Едем домой, змееныш.

– Отлично, – негромко сказал Луций и лукаво усмехнулся, – у меня как раз созрела новая идея.