Платье было скроено на известный манер и, конечно, сильно открывало грудь, да и вообще было обтягивающим, но я не жаловалась. Нельзя сказать, чтобы оно так уж не нравилось мне – оно подходило по размеру и не делало меня уродливой, а это главное.

– Как ты угадал с размером? Ты давно знаешь эту Дафну? – Я ела суп и снова задавала вопросы Джейми.

– Видишь ли, англичаночка, я правда не спал ни с Дафной, ни с другими. В этом отношении я честен перед тобой. Но я не обязывался не смотреть на них и потому с удовольствием пользовался этой маленькой привилегией, – Джейми был дипломатом.

Ему захотелось сопроводить это умозаключение подмигиванием, но это ему не удалось: у него был некое подобие тика, вследствие чего Джейми мог подмигнуть только двумя глазами одновременно. Я засмеялась, увидев, что он походит на сову, растрепанную и рыжую.

– Тебе в этом платье хорошо. Дафне не так, – Джейми оценил мою грудь, видневшуюся в очень низком вырезе. Затем он сделал знак проходившей служанке, чтобы она наделила лепешками и нас.

На этот раз мы обедали в трактире Моубрея – заведении, славившемся именно обедами. Если «Край света» и подобные ему таверны были полны дыма и пивных испарений и оттого очень демократичными, то трактир Моубрея был чистенький и принимал зажиточных купцов и служителей короны, которые всегда сидели на втором этаже, и угощал их соответствующе.

– Джейми, как ты представляешься незнакомцам? Мадам Жанна говорила «месье Фрэзер». Выходит, ты все-таки Фрэзер? – Я донимала его расспросами.

Джейми смотрел, как куски лепешки падают в его суп.

– Для незнакомцев я Сони Малькольм. Печатник, издаю книги.

– Сони? Так сокращается имя Александр? Нет уж, ты песочник, а не печатник – Сэнди, – решительно заявила я, смотря на его песочную голову.

Впрочем, нет, она не была песочной, точнее, была не только песочной. Волосы Джейми напоминали мне локоны Бри – они были такими же густыми, с небольшой волной и содержали все цвета желто-золотого спектра, от медно-коричневого до янтарно-медового и огненного-рыжего.

Мне страстно захотелось вцепиться в прическу Джейми, купать руки в его волосах, сжимая его голову, и так же страстно захотелось видеть Бри. К огромному сожалению, я не могла сделать ни того, ни другого – первое потому, что мы были на людях, а второе… потому что просто не могла сделать этого, – поэтому я стала зачерпывать ложкой устриц из похлебки.

Джейми не видел, как у меня задрожали руки, – он отправлял в свою миску еще и сливочное масло вслед за лепешкой и объяснял происхождение своего уменьшительно-ласкательного имени.

– Это не Александр сокращается, это так говорят горцы и островитяне. А Сэнди, «песочный», говорят те, кто живет в низине. Ну или грубые англичане.

Улыбнувшись шутке, он стал с явным удовольствием есть похлебку с теми добавками, которые выдумал сам. Она приятно пахла и, наверное, была вкусна. Однако меня заботило другое.

– Хорошо, пусть я грубая англичанка. Но ведь я не смогу представляться так. Джейми, если ты печатник Сони Малькольм, тогда кто я?

Джейми наконец понял, что я хочу от него услышать, и слегка коснулся моей ноги своей.

– Кто ты, англичаночка? Ты – моя жена. Как бы то ни было, ты мне жена и так будет всегда, пока я жив. Какое бы имя я ни носил.

Я покраснела от того, что добилась своего. Вне сомнений, было очень приятно слышать это от Джейми. Я вспомнила нашу прошлую ночь и покраснела еще больше. Джейми, судя по всему, тоже вспомнил ее, потому что его щек коснулся легкий румянец.

– М-м-м, похлебка слишком перченая. Как думаешь, Джейми? Ты точно так думаешь? – осторожно объединила вопросы я.

– Ну да. То есть я точно так думаю, – решил уточнить он. – Нет, похлебка не перченая – мне нравится острое. И не только похлебка.

Я опять почувствовала прикосновение его ноги.

– Миссис Малькольм. Я – миссис Малькольм. – Я примеривала новое имя и себя к нему.

Миссис… Я взволновалась, как молоденькая невеста, которая сейчас принесет клятву, наденет кольцо и пойдет вокруг алтаря. Невольно я взглянула на кольцо из серебра, надетое на безымянный палец моей правой руки.

Джейми поднял кружку, ловя направление моего взгляда.

– Выпьем за миссис Малькольм. – От этих его негромких слов у меня захватило дух.

Между тем он отставил эль, беря меня за руку. Ладони Джейми были большими и очень теплыми, я буквально утонула в их тепле. Обручальное колечко тоже нагрелось от его тепла и даже быстрее меня, по крайней мере мне так казалось – кольца всегда кажутся чем-то отдельным.

– Хранить и беречь. – Джейми улыбался.

– Отныне и вовек, – победила возбужденное волнение я. Посетители трактира удивленно глазели на нас, но я не смотрела в их сторону.

Джейми перевернул мою руку и поцеловал тыльную сторону ладони. Почтенная публика была уязвлена.

Церковник сидел в конце зала, но увидел эту неподобающую, по его мнению, сцену, происходившую между нами. Насупившись, он, видимо, попросил своих соседей осудить этот срам, потому что после его слов они стали разглядывать нас. Первый сосед был низеньким стариком, второй заставил меня вспомнить дилижанс из Инвернесса в Эдинбург – то был мистер Уоллес. Эта встреча была неожиданной.

– Здесь есть номера, – Джейми властно вернул себе мое внимание.

Я увидела шальную искорку в его взгляде и перестала пялиться на мистера Уоллеса.

– Да-а, интересно… А как же твоя похлебка?

– Плюнь.

– Служанка несет нам эль.

– Пускай ее несет!

Джейми все еще держал мою ладонь, легонько кусая ее. Я вздрогнула.

– Мы же на людях!

– И что? Пускай любуются.

Он принялся водить языком по моим пальцам.

– К нам идет мужчина в зеленой одежде.

– Пускай… – Джейми осекся, увидев, как тень падает на наш стол.

– Мистер Малькольм, рад вас видеть, – начал мужчина в зеленом, учтиво кланяясь. – Я не помешаю?

– Помешаете. – Джейми с вызовом поднял голову, продолжая держать мою руку в своей. – С кем имею честь, сэр?

Мужчина был англичанином средних лет, около тридцати пяти. Поведение Джейми его не покоробило, или он не подал виду.

– Я не имею чести быть представленным вам, сэр, – он опять поклонился. – Я обращаюсь от лица моего господина, передавая его привет и просьбу разделить с ним трапезу. Предложение адресовано вам и вашей спутнице.

После слова «вашей» следовала секундная пауза, могущая оскорбить Джейми. И он был готов оскорбиться – он прищурился и так же учтиво ответил:

– Я и моя жена, – перед «женой» он также секунду помолчал, подчеркивая это слово, – сейчас заняты. Ваш господин…

– Я говорю от имени Персиваля Тернера, – уточнил секретарь. Мне подумалось, что это именно секретарь.

Забыв манеры, секретарь Тернера понизил голос, произнося имя пославшего его. Все же он не мог не дать понять, что его господин – значительное лицо и заслуживает уважения.

– Хорошо, я ценю внимание сэра Персиваля. Но, к сожалению, я не могу принять его приглашение в силу занятости. Передайте ему мою благодарность и принесите мои извинения.

Поклон Джейми был вызывающе дерзок: слишком демонстративный, он походил на нарочито нескрываемое пренебрежение. К тому же немедленно после поклона Джейми отвернулся от секретаря, давая понять, что разговор окончен. Тот взял себя руки и быстро ретировался, скрывшись за дальней дверью, – наверное, той, откуда пришел.

– О чем мы говорили, когда он пришел? – Джейми был намерен продолжить прерванный разговор. – Ну разумеется: пускай эти субъекты в зеленом и в любых других цветах занимаются своими делами. Здесь, наверху, есть номера…

– Джейми, как ты объяснишь, откуда я взялась? – перебила я.

Он удивился.

– Что же здесь объяснять – откуда берутся хорошенькие женщины? – Он бросил на меня оценивающий взгляд, проверяя сказанное. – Кто-то требует объяснений? В чем дело: ты не калека, не уродина, не больна чумой или другой заразой, увечий нет, зубы в порядке…

– Прекрати, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. – Я пнула его ногу, придавая вес своим словам и прекращая поток его глупых доводов.

У стены сидела пара. Леди и так смотрела на нас во все глаза, а теперь еще и вовлекла в наблюдение джентльмена, сидящего подле нее. Я послала ей улыбку, воздушную и беззаботную.

– Понимаю, англичаночка. – Пинок возымел свое действие на Джейми. – Понимаешь, все утренние события вкупе с мистером Уиллоби не способствовали размышлениям. Возможно, им хватит и…

– Друг мой, да вы женаты! Счастливчик! Я рад, душевно рад! Не знал, не знал. Это замечательно! Примите самые искренние пожелания. Позвольте также поздравить и вашу прекрасную избранницу – тешу себя надеждой, что я буду первым, кто выразит свое восхищение даме.

Это был невысокий старичок, сосед священника, сидевший с ним и мистером Уоллесом. Он опирался на золоченую трость, а его голову венчал красивый парик.

– Надеюсь, вы не сердитесь на Джонсона. – Так звали того, кого я сочла за секретаря. – Возможно, он был не в полной мере деликатен. Ну да бог с ним, я бы не посылал его, когда бы мог вполне хорошо ходить. Но если б я знал, что вам, влюбленные голубки, не нужны лишние глаза…

Джейми, увидев старика, поднялся и предложил ему сесть.

– Сэр Персиваль почтил нас своим присутствием, – пояснил он мне.

– Что вы, что вы, ни минуты не смею задерживать вас! – вскричал сэр Персиваль. – Теперь вы имеете вескую причину отказываться от всяческих приглашений, в особенности от таких стариков, как я…

Тем не менее он все-таки тяжело сел, пыхтя, вытянул больную ногу и пустился в объяснения.

– Дорогая леди, уж простите, но меня мучит подагра, и мучит жестоко… – обдал он меня несвежим дыханием, смешавшимся с запахом грушанки, которой была пропитана его сорочка.

Интересно, кто был этот сэр Персиваль и откуда он знал Джейми? Сэр не внушал опасений и не вызывал отвращения, но в нем что-то неуловимо напоминало мздоимца или другого нечистого на руку человека, в общем, не достопочтенного господина. Впрочем, мне ли судить о нем – некоторое время назад мне пришлось объясняться, что я не та, за кого меня принимают. Да и для посетителей этой таверны я тоже была гулящей девицей.

На этот раз Джейми был намного тактичнее: он взял вина за свой счет и дал старику выговориться.

– Дорогой друг, мне очень повезло свидеться с вами именно сейчас. – Сэр Персиваль кончил рассыпаться в любезностях и тронул руку Джейми ухоженной ручкой. – Я имею что сообщить вам, а в записке всего не скажешь. К тому же вас не было в типографии, когда мой человек отправился туда.

Джейми внимательно посмотрел на него.

– Мой друг, вы будто бы собирались на север, не так ли? Вы говорили, а я запамятовал – купить печатный станок или нечто подобное?

Сэр Персиваль, хотя был болтлив, не был желчным стариком, каковых можно видеть. Его слегка выцветшие голубые глаза по-прежнему излучали радушие и доброжелательность. В целом он был довольно симпатичен – изнеженность была ли тому причиной или что другое.

– Да, я собирался на север, в Перт. Мистер Маклауд хочет показать мне новые шрифты. Они только входят в употребление, но заслужили хорошие отзывы, и я хотел бы использовать их для своих текстов.

– Шрифты, конечно же, как же я забыл.

Старик потянулся в карман за табакеркой. Она, как и все его вещи, была изысканной и стоила денег: золото, обрамленное зеленой эмалью, аккуратная крышечка с херувимчиками.

– Вот что, мой юный друг, позвольте отсоветовать вам ехать. – Сэр Персиваль с этими словами, по-видимому, составлявшими цель разговора, собирался нюхать табак. – Мне не хотелось бы, чтобы с вами что-то приключилось в дороге, а может быть всякое, особенно если развезет и кони увязнут. Грядут дожди, а миссис Малькольм не будет рада такой экзотической поездке, правда ведь?

Он послал мне улыбку и занялся табаком, сидя с платком в руках, заботливый, как стареющий ангел.

– Сэр Персиваль, спасибо за беспокойство. – Беседа текла неспешно, и Джейми не нарушал ее тона, сдержанно ответствуя. – Видимо, у вас много сведущих людей, знающих о перемене погоды?

Чихание сэра Персиваля было ему под стать – тихое и не нарушающее приличий. Он утер нос, делающий его похожим на мышку, и продолжил разговор.

– Разумеется, у меня много агентов, – честно ответил сэр Персиваль. – Потому я много знаю и предупреждаю вас о грядущей перемене погоды. Мой друг, побудьте покамест в Эдинбурге, что вам стоит? А тем временем буря уляжется. Поверьте, у меня есть все основания настаивать на отмене вашей поездки. К тому же, – он ласково взглянул в мою сторону, – отныне и у вас есть основания, пусть и другого рода. Не смею больше вам мешать, коль уж вы заняты друг другом. Всего хорошего!

Невесть откуда взявшийся Джонсон помог старику встать, и мы слушали отдаляющиеся грузные шаги и стук трости.

– Кажется, неплохой старик, – сказала я, убедившись, что сэр Персиваль ушел.

Джейми издал звук, обозначающий несогласие.

– Он похож на старый пень – такой же трухлявый, но основательный с виду. – Он опрокинул в себя содержимое бокала. – Сдается мне, что старики должны вести себя несколько иначе, поскольку у них больше шансов попасть завтра на Судный день. Сэр Персиваль должен бы помнить о таких вещах. Хотя его не проведет сам черт, так что о Боге ему тем более не стоит беспокоиться.

– Но в этом он такой же человек, как и мы все. Многие считают, что кара Божья их не коснется, – откровенно призналась я.

Джейми улыбнулся, и шальная искра вновь запрыгала в его глазах.

– Знаешь, мне тоже кажется, что она меня не коснется, а коснется меня нечто совсем другое. Я уверен, что у нас впереди целая вечность, а это уйма времени. И все же допивай вино, mo nighean, и идем в номера.

– Post coitum omne animalium triste est[12], – не открывая глаз, сказала я.

Голова Джейми лежала у меня на груди, и я ощущала ее приятную тяжесть. Джейми посапывал и молчал, но издал короткий звук, похожий на смех, оценив таким образом произнесенное мной.

– Ого, англичаночка, как загнула. – Ему хотелось спать, но он не оставил меня наедине с моими мыслями. – Сама придумала?

– Нет, не сама.

Я коснулась рукой его мокрой шевелюры, убирая волосы с его глаз. Джейми благодарно задышал мне в плечо.

Номера, держателем которых был Моубрей, явно были дополнительным способом его заработка, тогда как основное внимание уделялось собственно трактиру. Здесь была всего одна кушетка, но в данной ситуации ее хватило с головой. Грех было требовать чего-то еще: спать на полу не пришлось – в моем возрасте это было бы не так легко, как раньше, – значит, этого было вполне достаточно.

– Наверное, эту фразу выдумал мудрый старец времен Рима. По крайней мере, я прочла ее в медицинском учебнике, а там не было указано авторство. Речь шла о воспроизведении рода человеческого с точки зрения анатомии и физиологии.

Джейми засмеялся.

– Выходит, училась ты хорошо.

Он провел рукой мне по бедру, запустил ее под мою ногу и сжал ладонь. Я радостно выдохнула.

– Знаешь, вначале нужно triste est, опечалиться как следует, а потом уж все остальное. Иначе тяжело, ни о чем не думается, – рассудил Джейми.

– И мне, – поддержала я, играя его волосами. – Потому и припомнила фразу. Честно говоря, не знаю, может, он и не был старцем, может, просто разочаровался в жизни, вот и сказал такое, а кто-то сохранил изречение.

– Скорее всего, те animalium, с которыми он водился, не подошли ему, не оценили его достоинств. Хотя как знать, может, он забавлялся не только с дочерями человеческими, если сделал такие категорические выводы.

Я смеялась, и голова Джейми качалась на моем теле, но моего бедра он не выпустил.

– Знаешь, англичаночка, когда собаки любят друг друга, они похожи на овец.

– Не знаю. А на кого похожи овцы?

– Овцы всегда похожи на самих себя. Но это касается только собственно овец.

– А что касается баранов?

– О, они пускаются во все тяжкие. Никого не стесняются: пускают слюну, подкатывают глаза и ужасно мекают. Зрелище не из приятных, короче говоря. Наверное, созерцать мужчин при такой оказии тоже неинтересно, м-м? Что скажешь, англичаночка?

Джейми ухмыльнулся – я ощутила движение его губ у себя на плече, а также ощутила движение его руки на своем бедре.

– Скажу, что каких-то ужасных звуков ты не издаешь, слюну не пускаешь и вообще держишься молодцом. – Я ущипнула его за ухо.

– Ну да, звуки получаются непроизвольно. Но, как ни стараюсь, не могу выдумать какого-нибудь устрашающего меканья или чего-нибудь такого. Но попытаюсь выдумать, – пообещал Джейми.

Отсмеявшись, мы умолкли, слушая тишину и наше дыхание, нарушавшее ее.

– Джейми… – я запустила пальцы ему в волосы, – мне так хорошо, как никогда не бывало.

Он приподнялся на мне, перекатываясь на бок, стараясь не причинить мне вреда.

– И мне… Моя англичаночка. – Он целовал мои губы долго-долго и очень ласково.

Потом он снова лег рядом.

– Это не только плотские утехи. Это что-то другое, большее, – решительно заявил Джейми.

Я посмотрела ему в глаза – голубые и теплые, похожие на волны южных морей.

– Да. – Я погладила его щеку, соглашаясь. – Это большее.

– Ох, англичаночка, ты не представляешь, что это такое – каждое мгновение знать, что ты рядом, иметь возможность говорить с тобой, раскрывать самое сокровенное, не боясь, что это узнает кто-то третий! Я будто снова молод, снова влюблен, снова безумствую и не могу удержаться, чтобы не заключить тебя в объятия, чтобы не коснуться тебя… не только руками, – он хитро заулыбался, – но самое главное – то, что я могу снова делиться с тобой всем, и хлебом, и мыслями.

– Мне было так тяжело одной. Слишком одиноко. – Я вздохнула.

– Мне тоже. – Джейми потупил взгляд и сказал: – Но я должен признаться, что… что я не был аскетом. Временами я не находил себе места, было слишком тяжело терпеть и тогда…

Я резко закрыла ему рот рукой.

– А Фрэнк? Я…

Джейми не дал мне возразить, сомкнув мои губы. Какое-то время мы просто обменивались взглядами, но потом одновременно заулыбались.

Я отняла руку от его рта.

– Неважно. – Джейми последовал моему примеру. – Все, что было до этой нашей встречи, – неважно.

– Неважно… – Я не удержалась и провела пальцем по его губам. – Да, неважно. Сейчас ты можешь делиться со мной чем захочешь. Если ты хочешь.

Джейми выглянул в окно. В пять нужно быть в типографии – там будет ждать Эуон-старший, он расскажет, нашел ли своего мальца. Сообразив, который час, Джейми огорченно стал собираться.

– Время терпит, до встречи еще несколько часов. Я схожу за печеньем и вином, а ты одевайся потихоньку.

Я была благодарна ему за заботу: за эти несколько дней в Эдинбурге я съела совсем немного, а аппетит только увеличивался. Платье Дафны было с таким вырезом, что мне никак нельзя было обойтись без корсета; его-то я и стала искать в нашей с Джейми одежде, лежавшей в беспорядке на полу.

Джейми разбирался с шелковыми чулками и анализировал свои чувства.

– Мне кажется, что я веду себя неправильно, хоть и не могу иначе. Мне даже несколько совестно.

– Перед кем и за что?

– Перед старшим Эуоном. Он ищет сына и, наверное, обегал уже весь город, а я словно в райских кущах с тобой.

– Ты тоже переживаешь за младшего? – Я затягивала найденный корсет.

Лицо Джейми омрачила тень.

– Переживаю ли я… Если он не даст знать о себе до завтра, я буду переживать.

– Почему до завтра? – невинно поинтересовалась я, но быстро вспомнила разговор с Персивалем Тернером. – Да, завтра ты отправляешься на север!

Кивок головы дал понять, что я права.

– Мы встречаемся в бухте Муллин. Будет темно – луна убывает. Французы доставят люггер, в нем вино и батист.

– Сэр Персиваль не хочет, чтобы ты приезжал. Почему?

– Очевидно, не хочет. Почему – не знаю. Возможно, кто-то из высокопоставленных таможенников хочет нагрянуть с визитом, и это стало известно. Либо что-то происходит на побережье, такое, что может помешать нам и лучше поберечься. Всякое может быть.

Джейми завязал чулки и выпрямился.

Он раскрыл ладони и положил их на колени. Затем не спеша стал сжимать их, наблюдая за движением пальцев. Левая рука сжалась быстро и хорошо, правая же сжалась не до конца: средний палец из-за кривизны отстоял от указательного, безымянный нельзя было согнуть. Указательный и мизинец с двух сторон замыкали искалеченных собратьев.

Джейми, улыбаясь, вспоминал что-то.

– Англичаночка, тебе приходит в снах та ночь? Та, в которую ты вправила мне руку?

– Приходит…

Я вспоминала ту ночь в самых страшных снах. Тогда я бежала из уэнтуортской тюрьмы и им не удалось казнить меня, но Джейми… Черный Джек Рэндалл пытал его, и с тех пор его пальцы не сгибаются.

Я взяла руку Джейми. Пока она лежала у меня на колене, приятно грея своей тяжестью, я проверяла его суставы – тянула сухожилия и смотрела, насколько можно согнуть тот или иной палец.

– Тогда я заделалась ортопедом. Да, пожалуй, тот случай можно считать полноценным ортопедическим вмешательством.

– А были и другие случаи? – заинтересовался Джейми, явно ревнуя меня к пациентам.

– Все остальные случаи связаны с моей работой, – успокоила я. – Я ведь хирург. Но другой, нежели ваши хирурги – я не вырываю зубов и не занимаюсь кровопусканием или прикладыванием пиявок. Я… в общем, я делаю то же, что делают ваши врачеватели, лекари, как вы говорите. Хирург имеет особые функции, а лекарь делает самые разные вещи, обычно более простые.

– А я и не рассчитывал, что ты возьмешься за простое, – похвалил Джейми. – Ты моя особенная англичаночка.

Он погладил мою руку неизуродованными пальцами.

– Так что все-таки ты делаешь?

Я постаралась подобрать самое простое объяснение.

– Прямо говоря, я режу людей. – Я попыталась смягчить произведенный эффект улыбкой. – Не убиваю, конечно. Пытаюсь помочь людям, орудуя ножом и скальпелем, вот так.

Джейми скривился.

– Как занятно… Знаешь, я почему-то ничуть не удивлен. Ты как раз любишь всякие непонятные вещи.

– Да? – Я поразилась его проницательности.

Он, кивая, внимательно глядел на меня, и я не знала, что могло так заинтересовать его. Немолодая всклокоченная женщина с неровным дыханием и красными пятнами на лице после близости.

– Англичаночка, сейчас ты красива как никогда. – Губы Джейми расплылись в улыбке. – Не нужно! – Он не дал мне убрать волосы с лица, забирая мою руку и целуя ее. – Хорошо, что ты рассказала мне – твой нож и есть ты. Он не только твое продолжение, он – твоя сущность. Его ножны, – Джейми очертил пальцем мои губы, – прекрасны. Они очень хороши, но их содержимое – крепкая сталь, не знающая жалости, разящее острие.

Я переспросила:

– Не знающая жалости?

– Да, именно так. Для врагов в тебе нет жалости. – Он продолжал изучать меня. – Хотя и не только для них… Если потребуется, ты призываешь на помощь холодную решимость и поступаешь так, как хочешь. Но ты не жестокая.

Я ухмыльнулась – нечем крыть. Джейми был прав.

– Я увидел эту твою особенность давно. – Он заговорил шепотом и сжал сильнее мою ладонь. – Но сейчас я вижу, что она проявляется еще сильнее. Тебе приходилось быть безжалостной для многих?

Джейми видел это во мне. И теперь я знала почему. А Фрэнк не замечал вовсе. И я тоже знала почему.

– Джейми, ты такой же. Это время не прошло для тебя бесследно. Ты тоже не знал жалости ни для себя, ни для других.

Инстинктивно я дотронулась до рубца на его среднем пальце, будто подтверждая слова действием.

Джейми снова согласился со мной кивком головы.

– У меня было время подумать. – Он говорил очень тихо, впервые поверяя такие тайны своего сердца. – Подумать о том, можно ли доставать нож из ножен и снова прятать его, раз за разом. Очень часто люди теряют себя и становятся вялыми, неспособными принимать решения; на них уже нельзя положиться, это уже железо, часто ржавое, а вовсе не сталь. Сейчас я уже не знаю, я ли распоряжаюсь собой или мое оружие. Все, что я передумал, сводится к одному – я не могу общаться с кем бы то ни было. – Джейми бросил быстрый взгляд на мою руку, лежащую в его ладони. – Я воин, и моя задача – сражаться, побеждать и умирать. Мой нож стал частью меня, и вряд ли это можно изменить.

Мне очень хотелось что-то сказать, но я понимала, что все сказанное будет невпопад, и придержала язык. Заметив это, Джейми улыбнулся и продолжил:

– Англичаночка, я не представлял себя смеющимся, лежащим с женщиной. Мне казалось, что если я и буду спать с женщиной, то буду бесконечно груб, бесконечно эгоистичен, движим только собственным желанием. Насильник, бандит, разбойник – я видел себя таким.

Он помрачнел.

Я коснулась его руки поцелуем в том месте, где был шрам.

– Я никогда не считала тебя насильником.

Я думала, что Джейми воспримет это как шутку, да это и должно было походить на шутку, но он был торжествен:

– То, что ты не считаешь меня насильником, – это очень хорошо. Более того, это заставляет меня надеяться, что я перестану быть им.

Он помолчал, желая сказать что-то еще более важное.

– Англичаночка, ты сильная. И сердечная. Возможно, ты сможешь спасти мою душу.

Я не нашла подходящих слов и молча гладила его сильную руку, чувствуя мощь, таящуюся в ее пальцах.

Джейми был воином. Был.

Я переложила его руку себе на колени и вела пальцем по линиям, видневшимся на руке, обводила холмы у пальцев и провела по полукружию буквы «С»[13], вытатуированной под большим пальцем. Буква означала, что Джейми принадлежит мне.

– Я знавала одну гадалку, живущую в шотландских горах. По ее мнению, линии – это отражение судьбы, а вовсе не ее обещание.

– Да?

Джейми не убрал ладони, хотя его пальцы задрожали.

– Линии при рождении не совпадают с линиями в момент смерти, потому что человек сам вершит свою судьбу. Поступки и дела, совершаемые человеком, изменяют направление линий на руке. Она так считала.

Хотя я не была гадалкой и не могла читать будущее по руке, но обратила внимание на четкую линию на ладони Джейми, которая тянулась через всю ладонь, начинаясь от запястья.

– Линия жизни, – я попыталась увидеть или убедить себя, что вижу. – Смотри – сплошные развилки. Тебе много раз приходилось круто изменять образ жизни, часто принимать нелегкие решения, выбирать путь. Видишь, рука не врет! Здесь все есть.

Джейми, казалось, был удивлен, но понемногу присоединялся к моим рассуждениям.

– Да, было такое дело.

Он начал всматриваться в линии, не убрав руки.

– Да, верно, развилки. Вот Джек Рэндалл, а вот и ты. Это совсем рядом. Так и было.

Я тоже поверила в то, что линии на руке отображают судьбу Джейми, и искала известные мне события, водя туда-сюда по его ладони.

– А это Каллоден?

– Наверное. – Ему не хотелось говорить об этом. – Вот эта линия показывает мое пребывание в тюрьме и последующее возвращение в столицу Шотландии, – перевел разговор Джейми.

– А также начало твоей издательской деятельности. Кстати, Джейми, для меня это было полной неожиданностью. Ты – и вдруг типографский станок. Что случилось?

Он заулыбался.

– Перст судьбы. Счастливая случайность, коротко говоря.

Оказалось, что все довольно прозаично и даже незаконно: Джейми искал легального заработка, которым бы не очень тяготился, чтобы в свободное время заниматься контрабандой. Когда ему удалось кое-что заработать, он задумался над тем, чтобы открыть какое-либо заведение, ведь его незаконный промысел нужно было скрывать, но в то же время нужно было перевозить и прятать товар. Конечно, это лучше было делать, работая извозчиком, то есть держа контору, которая бы занималась извозом. Но по зрелом размышлении Джейми отказался от извоза, как и от питейного заведения и постоялого двора – эти возможности уже были использованы другими контрабандистами, прячущими нелегальные грузы в харчевнях и трактирах, и сборщики податей держали ухо востро. К тому же работники таможни часто проверяли хозяев таких заведений, желая урвать свой куш.

– Впоследствии я вынужден был обратиться за типографскими услугами. Когда я увидел, что типографу привозят бумагу ящиками, а спирт – им разводят чернильный порошок – бочками, я подумал, что это прекрасная мысль. Если фургоны подъезжают часто, это естественно, ведь в типографии все время нужна бумага и чернила. А значит, меня никто не тронет, ни один прощелыга в мундире! Грех было упускать такую возможность.

Так Джейми купил типографию, разместившуюся в тупике Карфакс. Джорджи, нанятый за плату, занимался станком. Когда покупатели начали заказывать печать книг, фолио, объявлений и – что немаловажно – памфлетов, Джейми сообразил, как еще можно использовать типографию.

– Я познакомился с неким Томом Гейджем, – Джейми продолжил повествование.

Он уже убрал руку: рассказ захватил его, и он время от времени рассекал руками воздух и запускал их в волосы.

– Том вел маленькие дела, он заказывал немного, но часто. Все было вполне в рамках закона. Единственное, что отличало его от других заказчиков, так это то, что он любил поболтать о том о сем с нами. – Джейми невольно улыбнулся. – Я временами выглядел глупо – даже Джорджи знал о книгопечатании больше меня, не говоря уж о Томе. Но я раскусил его, потому знаю о людях больше, чем о книгах.

Поняв, что печатник Александр Малькольм никакой не печатник, Томас Гейдж начал, что называется, зондировать почву: нет-нет да и вспомнит общих знакомых или расскажет об известных ему якобитах. Акцент Джейми выдавал в нем хайлендера, что облегчало дело.

В конце концов Джейми сдался и согласился сотрудничать с Гейджем при условии соблюдения строжайшей тайны.

– Гейдж не боялся?

Глупо было спрашивать: все, кто так или иначе сотрудничал с Джейми, рисковали, но в основу сотрудничества было положено доверие, а потому они не боялись измены. Только Карл Стюарт зря доверился ему, но это уже была вина самого Джейми, его роковая ошибка.

– Нет. Мы договорились, что он будет привозить необходимые ему вещи.

Словом, деловые связи переросли в дружеские: у Гейджа была небольшая группа, состоящая из нескольких человек, пишущих злободневные вещи на политические темы. Там были острые критические статьи, не нарушающие закон, но были и листовки с памфлетами, содержащие настолько радикальные призывы, что написавшие их могли угодить в тюрьму или даже надеть веревочный галстук. Все это выходило в свет из-под станка Джейми.

– После выпуска очередной партии мы отправлялись выпить за успешное окончание дела. В таверне к нам часто подсаживались друзья Гейджа, скоро я перезнакомился с ними. Тогда Тому захотелось, чтобы я тоже что-нибудь написал. Я отказался – какой из меня писака? Смех да и только. К тому же мой почерк оставляет желать лучшего, так что пока я что-либо накорябаю, никто не сможет этого увидеть, потому что мы все мирно отойдем в мир иной по дряхлости лет, даже не воспользовавшись виселицей. Пока я втолковывал ему это, Том чуть живот не надорвал, так смеялся: я набирал левой рукой, даже не замечая этого, причем выходило знатно.

Джейми помолчал, демонстрируя физическую мощь. Посмотрев на свои руки, он сжал левую ладонь в кулак, отчего было видно, как играют мускулы под его одеждой.

– У меня хватает сил. Пока хватает, а там посмотрим. В бою на меня не жаловались, палаш и клинок всегда были мне верны, и моя рука не дрожала. Но близится день, когда я не смогу орудовать клинком.

Он поднял с пола камзол.

– Я понял его смех. И взял это тогда с собой – пусть напоминает о славном Томе Гейдже.

Рука Джейми скользнула в карман и вынула оттуда три свинцовые наборные литеры. Они были холодные и твердые, как уверенные слова их владельца. Я знала, какое слово составляют эти буквы.

– Это Q. E. D. – Да, это было оно.

– Мой палаш и клинок отобраны врагом, англичанином. – Джейми прикоснулся к буквам, словно набираясь от них энергии и решимости, хотя это было лишнее – он говорил твердо. – Том раскрыл мне иной мир, вложил в руки иное оружие. Его-то я уж не выпущу.

Мы не опаздывали на встречу, выйдя ровно без пятнадцати минут пять. Съев немного – разве ту устричную похлебку с изрядным количеством перца – и выпив хорошего вина, чередуя приемы еды с другими, не менее приятными вещами, мы чувствовали себя превосходно, идя по излюбленной нами Королевской Миле.

Небо Эдинбурга обещало дождь – над городом сгущался туман. Но пока мы шли, нас освещало солнце, облака были золотых и розовых тонов, мостовая отражала цвета заката и ничто не предвещало беды. Шотландская столица была полна света, как мы были полны любви. Идя рядом, мы не замечали ни признаков надвигающейся непогоды, ни того, что эдинбуржцы живут в неприглядных серых домах и что великолепие заката преходяще. Я зарделась от удовольствия, а Джейми сиял, глядя на меня.

Мы были заняты исключительно собой и, как я уже сказала, не замечали ничего, так что мое шестое чувство сработало с опозданием, когда я оглянулась. Позади нас шел мужчина, скорее всего, мы мешали ему пройти, поэтому он мигом проскочил мимо нас, когда я приостановилась. Но, по-видимому, причина была не в нас: обойдя нас, он стал как вкопанный, не двигаясь с места. Из-за этой внезапной его остановки я потеряла туфельку.

Мужчина вперил взгляд в небесный свод и, словно увидев что-то понятное одному ему, пустился бежать.

– Вот чудак! – потянулась я за туфлей.

Строго говоря, другие шотландцы тоже вели себя странно – они также остановились, взглянули на небо и устремились вперед, в конец улицы.

– Джейми, что… – Я осеклась, потому что он тоже смотрел туда же, куда и все.

Подражая ему, я посмотрела вверх и тут же поняла причину их странного поведения. Закат не дает такого отсвета на небо, а уж всполохов тем более. Это вовсе не закат.

– Горит, – Джейми озвучил общее мнение. – Да горит у нас!

Чья-то луженая глотка подтвердила наши опасения криком «Горим!». Все люди, бывшие на улице, побежали вперед, образуя толчею и давку, похожие на стадо животных, не могущих выбраться из горящего леса. Кое-кто, более сообразительный, кинулся навстречу, пробираясь сквозь толпу – в мэрию или к ответственным лицам из пожарной бригады, судя по всему.

Джейми побежал вместе со всеми, схватив меня за руку и увлекая за собой. За суматохой я не обулась и теперь поджимала босую ногу, но, решившись, добровольно лишилась и второй туфли, ступая по скользкой мостовой босиком.

И правда горело у нас, причем в буквальном смысле слова – пожаром был охвачен тупик Карфакс, где в относительно безопасной его части сгрудились зеваки, надеясь получше рассмотреть происходящее. Нагретый воздух был наполнен гулом голосов и выкриками.

Джейми бесстрашно бросился туда, откуда чувствовался жар. Я держала в поле зрения его спину и по мере сил следовала за ним, хотя для этого требовалось растолкать толпившихся зевак.

Когда мы добрались до места пожара, нашему взору предстала полная картина разрушений – из окон типографии Александра Малькольма валил дым. С близкого расстояния голоса не были слышны, потому что шум, издаваемый пламенем, заглушал их.

Джейми, отчаянно крича о своем станке, оставленном на произвол судьбы, метнулся к входной двери, раскрывая ее ногой.

Его фигуру окутал дым, вырвавшийся из типографии. Тогда Джейми встал на четвереньки и таким образом попытался проникнуть внутрь, в царство огня.

Люди, толпящиеся вокруг, увидели это и, подражая ему, поступили точно так же. Теперь в печатне находилось уже несколько человек. Я диву давалась, как они дышат там, среди огня и полымя: огонь угрожающе гудел, создавая ветер, и моя юбка трепалась на этом ветру. Что же в таком случае происходило внутри?

Крики усилились, обозначая прибытие стражников в красных, под стать огню, мундирах.

Кроме того, появились и городские стражники. И те, и другие знали, что нужно делать в таких случаях, и, сбросив малиновые мундиры, ринулись бороться с пламенем, бушевавшем в здании. Они разбили застекленные окна и лили внутрь воду, которую таскали ведрами на место происшествия. Зевак стало больше, потому что к случайным прохожим, остановившимся поглазеть на огонь, присоединились люди, кровно заинтересованные в прекращении пожара, – жители верхних этажей домов, расположенных по соседству с мастерской. Они совершенно справедливо опасались, что их дома может объять пламенем, и тащили своих восторженных детишек на улицы.

Пожарники и стражники действовали энергично, но я боялась, что их энергия здесь не поможет. Пытаясь увидеть, что происходит в печатне, я бегала по тротуару и видела, как из горевшего окна вылетел лоток с тяжеленным свинцовым шрифтом, едва не оборвав дни одного из пожарников. Разумеется, на разлетевшиеся от удара о мостовую литеры тут же набросились мальчишки, пытаясь забрать себе на память буквы. Соседи отогнали их, но одна толстенькая барышня в фартуке набросилась на лоток и утащила его к обочине, где стала возиться с ним, сидя, как наседка на яйцах. Остальные желающие поживиться свинцовыми литерами с трудом могли сделать это, непрестанно приседая под градом вылетавших из окон предметов, и были вынуждены остерегаться, что типографское оборудование проломит им голову. Банки с краской, вылетая из типографии, в безумном полете расплескивали свое содержимое на камни, которое выглядело весьма живописно, смешиваясь с дождевыми лужами.

Поскольку двери и окна мастерской были распахнуты, образовался сквозняк, и огонь заговорил еще громче, сменив шепот и треск на рев. Через окна уже бросали то, что еще можно было спасти, и лить воду таким образом было нельзя. Начальник стражи скомандовал своим людям войти в здание и подал пример, прикрыв нос мокрым платком. С ним отправились человек шесть.

Пожарники прибегли к иному способу тушения огня: они качали воду ручным насосом и передавали ее в ведрах, стоя в цепочке, а пустые емкости катили по склону, чтобы не тратить на них время. Ребята управлялись хорошо, из чего я сделала вывод, что они имели возможность вдоволь попрактиковаться на тушениях пожаров в Эдинбурге, где из-за сырой погоды было множество каминов в домах.

Появилась пожарная машина, вернее то, что служило пожарной машиной в восемнадцатом веке, – огромная бочка с водой, чьи стенки отражали всполохи пожара. Обыкновенно ее тащила конская упряжь, но сейчас было слишком мало времени, да и тупик Карфакс был крайне узок, чтобы повозка могла как следует проехать, поэтому сейчас ее тащили горожане, взявшись за постромки. Остальные расступались, давая им дорогу, как море перед Моисеем и его народом.

Воздух становился все горячее, было трудно дышать. Как-то приходится Джейми? Сколько человек может продержаться в огне и дыму? Кровля неминуемо должна будет обрушиться, и он должен покинуть горящее здание раньше.

– Иисус, Мария и Иосиф!

Возле меня стоял Эуон. Ему удалось пробраться к печатне, хотя с его ногой это было нелегко. Когда из окон полетела новая порция предметов, он схватился за меня, чтобы не упасть.

– А где Джейми?

– Там! – Я махнула рукой, указывая на пожар.

Приходилось кричать, иначе ничего не было слышно.

Впрочем, вскоре в толпе закричали еще громче. Видимо, что-то происходило у дверей печатни. И правда – мужчины выходили из дверей мастерской. Поначалу мы видели только их ноги, а тела были скрыты за пеленой дыма, но потом они показались нам, вшестером неся махину печатного станка. Джейми был среди них. Видимо, это было не все, потому что они тяжело поставили станок у двери и бросились назад.

Было ясно, что спасти что-то еще не удастся: печатня осветилась изнутри, как будто небо в грозу, и раздался ужасающий грохот. Мужчины, которые пытались что-то сделать, оставили это занятие и выбирались наружу, черные от сажи, как черти. Многие из них шатались и кашляли, а самые слабые ползли на четвереньках. Пожарники пытались сделать последнее, заливая мощной струей из бочки окна мастерской, но пожар все так же полыхал.

Эуон сжал мою руку как капканом.

– Малец! – завопил он так, что я расслышала это слово сквозь гул огня и крики людей.

Он таращил глаза на окна второго этажа. Я увидела, что чей-то неясный силуэт и впрямь мелькнул в окне, но после скрылся из виду. Упал ли, скрылся ли за дымом – не было ясно.

Я похолодела. Отсюда, снизу, не было видно, кто находится в печатне, но если там мальчишка… Эуон-старший, влекомый отцовским инстинктом, бросился к зданию во всю прыть, какую только он способен был развить с деревянной ногой.

– Погоди! – Я ринулась следом.

Джейми стоял возле спасенного станка. Он тяжело дышал, но благодарил помогавших ему.

– Джейми!

Я оттащила его от цирюльника, с которым он разговаривал; тот, пережив приключение, вытирал закопченные руки о фартук, на котором виднелись следы засохшего мыла и крови.

– Там мальчик, Эуон! – тыкала я пальцем в окна мастерской.

Джейми вытер физиономию, переместив сажу с нее на рукав, и впился взглядом в окна. Но там только вился дым и лизал воздух огонь. Никакого мальчика там не было.

Эуон-старший рвался сквозь толпу так, что его не смогли удержать даже стражники. Их рассудительный капитан пытался втолковать обезумевшему отцу, что лестница, ведшая на второй этаж, обрушилась и попасть наверх не представляется возможным. С минуты на минуту должна была рухнуть крыша.

Эуон был невысок и худощав, но силы ему было не занимать. Жизнь в горах приучила его добиваться своего с невиданным упорством, к тому же им двигал страх за сына и отцовская любовь. Он отчаянно пробирался сквозь толпу навстречу огню, не останавливаясь ни перед чем.

Джейми вдохнул как можно глубже, подбежал к Эуону и стал тащить его за пояс:

– Назад, дружище, назад, тебе говорят! Лестница рухнула. Ты не поднимешься!

Он посмотрел, кому бы поручить заботу об Эуоне, и увидел меня.

– Займись стариком, пока я доберусь до мальца. – Он пихнул Эуона в мою сторону.

Затем Джейми припустил к зданию, но не к печатне, а к соседнему строению, где повыскакивали на ступеньки посетители шоколадной лавки. Лакомки стояли прямо с кружками в руках.

Я изо всех сил держала Эуона, рвавшегося к сыну. Он все время пытался вывернуться и броситься вслед за Джейми, но после отказался от этой безрассудной мысли. Я чувствовала бешеный ритм его сердца.

– Не бойся. Все будет в порядке, – приговаривала я, не зная, в состоянии ли он воспринимать звуки и складывать их в слова. – Джейми вытащит его, обязательно. Он сильный.

Эуон не отвечал мне и только хрипел от натуги. Поняв, что он уже не побежит за сыном, я отпустила его, и он остался смирно стоять. Когда я встала рядом, он схватил как клещами мою руку, но я позволила ему это сделать, хотя мне было очень больно.

Спустя минуту, длившуюся довольно долго, Джейми появился над шоколадным магазинчиком. Мы видели его рыжую голову, казавшуюся язычком пламени, перебросившегося на соседнее здание, и плечи, торчавшие из окна. Он встал на подоконник и развернулся на корточках, чтобы встать лицом к окну магазина.

Вытянувшись на цыпочках, он взялся руками за желоб, предназначенный для стекания дождевой воды, и начал подтягивать тело на руках, ища удобное положение для ног в каменном фасаде. Затем он закряхтел и перебросил тело через край крыши, совершив фантастический прыжок. Оставалось ждать результатов.

Конечно, Джейми был младше Эуона и намного выше. Тот не смог бы повторить этот трюк и стоял внизу, напряженно всматриваясь, цедя что-то сквозь стиснутые зубы.

– Какого черта он потащился на крышу? – От волнения я даже не поняла, что задала этот вопрос вслух, поэтому была удивлена, когда цирюльник, знакомый Джейми, отозвался, поясняя мне причину столь рискованных действий:

– Мэм, на крыше печатни есть люк. Мистер Малькольм попадет внутрь через крышу. Там кто-то вроде есть, подмастерье, наверное.

– Там мой сын! – вскинулся Эуон.

Он бросал злые взгляды на мужчину, так что тот растерялся, принялся извиняться и отходить подальше от рассерженного отца. Крики людей, стоявших вокруг, заставили нас поднять глаза. Два силуэта обрисовались на крыше печатни. Эуон побежал смотреть.

Они выглядели удручающе: Джейми, сам усталый и едва ступавший, тащил Эуона, не стоявшего на ногах. Парень шатался и оседал на руки дяди. Им не удалось бы спуститься.

Джейми скользнул взглядом по толпе. Эуон выбежал вперед, и Джейми, заметив его с высоты, крикнул:

– Дай веревку!

Ее не пришлось долго искать – стражники имели под рукой много разных необходимых вещей. Эуон выхватил моток у одного из них и показал веревку Джейми.

Тот показал белые зубы, сверкая ими на вымазанном сажей лице. Эуон тоже улыбнулся, ободрившись. Они знали, что делать, потому что очень много раз проделывали этот трюк, занимаясь хозяйственными заботами. С помощью веревки можно было поднять или опустить почти любой предмет.

Эуон уверенно размахнулся, отпугнув зевак, еще больше сгрудившихся вокруг мастерской. Траектория полета веревки была очерчена по красивой параболе. Джейми поймал второй конец так ловко, будто только и ждал, что зять метнет ему точно в руку, и, верно, отправился привязывать его к дымоходу, потому что на время исчез.

Дальнейшие действия были делом техники. Мужчины удачно съехали вниз по веревке, и тут можно было увидеть, что Эуон не в силах стоять на ногах: Джейми продел веревку у него под мышками и обвязал, а когда она перестала натягиваться, не смог удержать равновесие и упал, обессиленный.

– Эуон! Мальчик! Как ты? Скажи хоть слово!

Эуон грузно упал на землю, волоча за собой ногу, и принялся хлопотать вокруг паренька, пытаясь освободить его от веревки и поднять ему голову.

Джейми держался за перила магазинчика для сладкоежек, непрестанно сплевывая и кашляя. Ему было тяжеловато стоять, но с ним все было в порядке, а это было главное. Я тем временем хотела помочь пострадавшему Эуону и положила его голову себе на колени. Бедняга выглядел нелепо и в то же время очень жалко.

Когда я впервые увидела его утром, он был симпатичным мальчонкой, похожим на старшего Эуона. Сейчас же он выглядел удручающе: огонь опалил ему голову, и часть волос была совсем сожжена, так что можно было видеть кожу головы, розовую и покрытую сажей.

Пульс был ровен, но тонкошеий парень дышал тяжело. Грудь поднималась и опускалась скачкообразно, он хрипел; я надеялась, что обойдется без обожженных легких.

Эуон начал задыхаться от кашля. Я держала его как могла, не позволяя скатиться на пол.

– Он в беспамятстве?

Отец попытался усадить его, но паренек не усидел: он не мог держать голову и снова упал мне на колени.

– Он слышит нас, но ему тяжело.

Эуон-младший кашлял вовсю, подтверждая мою правоту. Я обняла его, пытаясь успокоить. Было похоже, что Эуон – большой-пребольшой грудничок, а я – его мама, баюкающая его.

– Все хорошо? – Джейми опустился на корточки, чтобы видеть лицо мальчика.

Мне пришлось повернуться, чтобы посмотреть, кто говорит: после пребывания в задымленном помещении его голос очень изменился.

– Будем надеяться на лучшее. Как себя чувствуешь? Сейчас ты похож на Малькольма Экс[14], – оценила я внешность Джейми.

– Да? – Он потрогал свое лицо и уставился на руку, испачканную сажей. Тогда посмотрел на меня и сказал: – Зеркала нет, но я слегка перепачкан, это правда. А вообще я все тот же, прежний Малькольм, а вовсе не экс.

– Уйдите! – Седой стражник в ранге капитана отпихивал меня от того места, где я стояла. – Мэм, крыша может обрушиться! – потащил меня он.

Он не ошибся: мы отошли подальше от печатни и вскоре увидели, как ее крыша падает, освобождая место искрам и последним всполохам пожара и вызывая испуганные вздохи горожан.

На удивление, небо не преминуло ответить дождем, пролившимся в аккурат после фейерверка искр и столба дыма, посланного вверх. Эдинбуржцы, едва заслышав падающие капли, вскрикнули и ринулись по домам, словно тараканы по щелям. Дождь должен был потушить то, что не смогли потушить люди.

Джейми отправился договариваться со стражниками: он хотел, чтобы печатный станок и все, что он смог вынести из мастерской, отнесли на время в сарай брадобрея, а не изъяли, поэтому нам – мне, Эуону-старшему и Эуону-младшему – пришлось его ждать. Этого легко было достичь, заплатив страже определенную сумму, что он и проделал. Теперь можно было не беспокоиться о сохранности инструментов, и Джейми подошел к нам.

– Ну, что парень? – поинтересовался он состоянием мальчика.

Джейми утерся рукой, размазывая грязь по лицу и тем самым помогая дождю довершить живописную картину. Эуон-старший по достоинству оценил вид Джейми, ухмыльнувшись.

– Такой же подкопченный, как и ты, дружок. – Тревога спала, и Эуон мог отдохнуть от обуревавших его чувств. – Выдюжит, надеюсь. Ну-ка, пособи.

Он подошел к сыну, желая поднять его. Тот сидел на мокрых камнях бордюра и качался взад-вперед, подобно тощей цапле в бурю. Отец ласково обнял сына, нашептывая ему на гэльском что-то успокаивающее, хотя перед ним сидел далеко не ребенок, которому подобало слушать сюсюканье.

Мы отправились к мадам Жанне – вряд ли бы нас принял кто-либо, кроме нее. Младший Эуон шел посередине, между отцом и Джейми. Он ступал тяжело, и его поддерживали мужчины, но понемногу мы преодолели путь до известного заведения. Бруно, отпиравший нам дверь, оторопело поморгал глазами, а после расхохотался.

Мы представляли удручающее зрелище. Я была мокра как собака и босая. Джейми тоже был без обуви; одежда на нем была разорвана и свисала клочьями, а сажа просто сыпалась с него. Старший Эуон тоже промок до нитки. Волосы сбились и мешали ему, и он походил на утонувшую крысу, у которой вдобавок была деревяшка вместо ноги.

Младший Эуон получил свою порцию внимания, и нужно сказать, что она превышала наши, вместе взятые. Его лицо опухло, волосы, разумеется, были опалены – и брови с ресницами тоже. Вообще я не могла отделаться от впечатления, что он напоминает огромного красного птенчика, только что покинувшего яйцо, причем птенчика нездешнего, фламинго какого-нибудь. Бедный мальчик – на него таращилось все женское население публичного дома! Барышни, не занятые привычным ремеслом, живо обсуждали внешний вид Эуона, прерывая шепоток взрывами хохота.

Нам удалось взобраться наверх и скрыть парня от назойливых глаз в комнатушке, но ему тут же пришлось держать ответ перед отцом. Старший Эуон был невесел, если не сказать полон гнева, и рявкнул:

– Что, подлец, выкарабкался?

– Будто бы… сэр. – Мальчишка честно держался молодцом, но было видно, что это давалось ему усилием воли.

– Вот и славно. Расскажешь, что стряслось, или помолчишь под моим ремнем? – Эуон-старший насупился, решив прибегнуть к этой крайней мере воспитания юношества.

– Эуон, невежливо отхаживать ремнем людей, еле-еле выбравшихся из огня. – Голос Джейми еще не восстановился и был хрипловат. – Непорядочно так поступать. – Он взял графин с портером и нацедил стакан.

Стакан был адресован младшему Эуону. Тот в душе возблагодарил дядюшку и приник к сосуду.

– Наверное, ты прав, Джейми, – отбросил мысль о порке старший Эуон.

Он, сам тоже не желая, сочувственно улыбнулся: сын выглядел жалко, но забавно, и от этого становилось еще жальче.

– Только попомни мое слово: свое ты получишь, не теперь, так после, – пригрозил Эуон. – Так что не надейся избежать наказания. А мать тебе добавит, когда увидит, во что ты превратился. А пока отдыхай.

Эуон-младший, видимо, не рассчитывал на что-либо другое или же не поверил отцу, поэтому он молча тянул портер.

Я тоже плеснула себе из графина: снова оказавшись без одежды, потому что платье промокло, а другого на смену не было, и напрасно надеясь согреться у очага, я вдруг поняла, отчего дождь так напугал эдинбуржцев. Каменные дома, в которых они жили, были сырыми, и камины мало способствовали обогреву промокших людей.

Конечно, платье, и без того узкое, облепило мою фигуру и противно холодило тело. Мне очень хотелось раздеться, но, увидев взгляд парнишки, я отказалась от этой мысли: достаточно было взяться за корсаж, как он мгновенно вскинул глаза. Видать, Джейми недаром тратил на него время. Пришлось пить портер – других возможностей согреться у меня не было.

– Ну как, сможем побеседовать?

Джейми сел возле племянника.

– Э-э-э… да, – проговорил сквозь кашель тот. Забавно: щуплое тельце мальчонки делало его похожим на лягушонка, но из груди доносился могучий хрип, достойный быка. Эуон откашлялся и уже громче сказал: – Можем.

– Чудесно. Прежде всего я хочу знать, что ты делал в печатне? Ты искал меня там? И потом – что вызвало возгорание?

Парень отпил еще пива и спустя минуту признался:

– Я вызвал. Я поджег мастерскую.

Отец и дядя замерли, услышав такое. Джейми, наверное, уже успел пожалеть о том, что защищал мальчика перед его отцом, но было поздно, поэтому он сглотнул и задал простой вопрос:

– Почему ты это сделал?

Эуон-младший снова выпил, затем еще. Он пил и кашлял, не в состоянии подобрать нужные слова.

– В ней… в ней был мужчина, – наконец выдавил он.

Эуон снова умолк.

Джейми попытался вызвать его на разговор.

– Там был мужчина… – спокойно проговорил он. – Что за мужчина? Откуда он взялся в печатне?

Мальчик молчал, сжимая стакан.

– Ты будешь говорить или нет?! – Эуон-старший не выдержал и закричал. – Я тебя выпорю, это уж как пить дать!

Под таким натиском малец сдался и поведал свои злоключения, имевшие такие печальные последствия.

Он должен был встретиться с Уолли в трактире, после того как тот разгрузит подводу и заменит хороший бренди кислым вином для глупых проверяющих.

– Кому это ты был должен такое? – недоумевал Эуон.

– Мне, Эуон, – Джейми знаком остановил обоих – парня, чтобы тот молчал, и зятя, чтобы тот ничего не спрашивал. – Я обязательно все объясню, но не сейчас. Давай мальчонка расскажет, что стряслось в мастерской.

Эуон-старший опять наткнулся на сопротивление Джейми, но видя, как тот защищает его сына, не стал прерывать рассказ младшего Эуона.

– Но я проголодался, – мальчик потупился, сознавая вину.

– Да ты всегда голоден! – одновременно вскричали Джейми и Эуон-старший.

Это забавное совпадение разрядило обстановку: отец и дядюшка беззлобно рассмеялись, и парнишка слегка успокоился, надеясь, что порка отложена на потом.

– Ты проголодался и отправился пообедать, верно? – предположил Джейми, и его догадка оказалась верной. – Что ж, я не вижу в этом чего-то ужасного, это естественное желание. Но что же было дальше?

В таверне, куда зашел Эуон, был тот мужчина, который впоследствии проник в печатню. Он, низенький, слепой на один глаз, говорил с держателем трактира.

– Дядя Джейми, он вынюхивал информацию о тебе, – заявил Эуон. Он уже вполне успокоился, не в последнюю очередь благодаря портеру, и мог говорить связно и обдуманно. – Упомянул твое имя. Настоящее.

Джейми насторожился.

– Он говорил о Джейми Фрэзере?

Мальчик пил и кивнул, не отрывая губ от стакана.

– Ну да. И называл тебя… ну ты понимаешь… Джейми Рой, – уточнил он.

– Рой?

Эуон уставился на Джейми: с каждой минутой он узнавал доселе неведомые ему вещи, и это не могло не злить его.

– Так я представляюсь в доках, – пояснил Джейми. – Эуон, не смотри так! Мое ремесло – не новость для тебя.

– Это да, но для меня новостью является то, что малый тоже имеет долю! Ладно, в твои дела я не суюсь. Говори, я слушаю, – Эуон-старший перестал комментировать рассказ сына.

У мужчины, пришедшего к трактирщику, была косичка, как у моряка. Он и представился моряком, суровым морским волком, ищущим работенку. По его мысли, Джейми Фрэзер должен был пособить ему в этом, и он напрямик спросил трактирщика, где можно найти Джейми. Тот смекнул, что дело нечисто, и прикинулся, что слыхом не слыхивал о таком человеке. Тогда моряк или тот, кто выдавал себя за моряка, предложил монетку, а протягивая ее, тихо поинтересовался, не знает ли хозяин трактира некоего Джейми Роя.

Трактирщик честно молчал, и морской волк отправился бороздить просторы других харчевен – об этом узнал младший Эуон, следивший за передвижениями странного посетителя.

– Мне пришла в голову недурная мысль отправиться за ним, потому что его поведение вызывало опасения.

– Мысль и впрямь недурна, но нужно было известить Уолли. Зря ты не написал ему письма – трактирщик бы передал. Ну да ладно, дальше, дальше-то что? – Джейми не терпелось узнать все.

Моряк прекрасно чувствовал себя на суше и шел достаточно быстро. Эуон не упускал его из виду, но в то же время старался держаться подальше, чтобы не попасться на глаза тому, кого преследовал. Таким образом моряк и его соглядатай добрались до Эдинбурга в рекордно быстрые сроки – пять миль за час. Эуон зашел следом в «Зеленую сову», таверну, чтобы следить за странным типом и заодно промочить горло.

Я вскинулась, заслышав название заведения, но хотела дослушать мальчика, а потому ничего не сказала.

– Таверна была битком набита, но все разговоры прекращались, стоило говорящим завидеть меня. Что-то произошло утром, и я не мог понять что.

Эуон закашлялся.

– Он попросил налить бренди, а потом упомянул «поставщика бренди Джейми Роя или Джейми Фрэзера», – спародировал интонации подозрительного незнакомца Эуон.

– Точно так?

Джейми нахмурился. Глядя на его лоб, изборожденный морщинами, я поняла, что он напряженно размышляет.

Мужчина везде вел себя одинаково: он заказывал бренди и расспрашивал трактирщиков, не знают ли Джейми Роя или Джейми Фрэзера.

– Моряцкая закалка – пить и не пьянеть! Сколько же таверн вы посетили? – не удержался от вопроса Эуон.

Эоун-младший отрицательно покачал головой.

– Отец, он вовсе не пил.

Эуон-старший не одобрил такое отношение моряка к вину, а Джейми навострил уши.

– Он пригубливал? – быстро спросил Джейми.

– Да, дважды – в «Собаке и ружье» и «Синем кабане», но никогда не допивал. В других тавернах он только делал вид, что пьет, но на самом деле не пил. Мы обошли пять питейных, до того как…

Парень снова потянулся за стаканом.

Эмоции Джейми отражались на его лице с поразительной скоростью: удивление, озадаченность и, наконец, понимание.

– Ах так… Понимаю… – Джейми не стал делиться с нами своими соображениями, а сразу спросил племянника: – Вы обошли пять… и что дальше?

Паренек потупился, тяжело сглатывая слюну перед последующим раскаянием.

– Вы же знаете, сколько идти от Керса до Эдинбурга. Оно и понятно, что я захотел промочить горло…

Эуон-старший и Джейми понимающе переглянулись.

– Ты перебрал меру, – добродушно закончил за мальчика его дядя.

– Но я ведь не знал, сколько мне придется мерить ногами! – горячо вскричал Эуон, краснея.

– Мы не виним тебя, мой мальчик. – Джейми не спешил с упреками. – Скажи только, когда ты отстал от того человека?

До середины Королевской Мили Эуон сопровождал моряка, но потом отстал в одном из трактиров. Его свалили эль и усталость, и он уснул в каком-то углу, проспав около часа. Разумеется, этого времени вполне хватило, чтобы моряк бесследно исчез. Мальчик пустился на розыски.

– Я и пошел сюда, подумав, что застану дядю Джейми здесь. Но я не застал его…

Говоря это, он украдкой бросил на меня взгляд и снова покраснел.

– Ты хотел найти дядю Джейми здесь? – вскипел его отец.

Старший Эуон не стал более сдерживаться, хотя и доселе управлял своими эмоциями, не давая им овладеть разумом. Он уничтожил взглядом вначале сына, а затем принялся за зятя:

– Джейми Фрэзер, грязный распутник! Какого черта Эуон делает здесь, среди пьяного разгула? Какого черта ты…

– Отец, ты не имеешь права так говорить! Твое рыльце тоже в пушку!

Мальчик рывком поднялся, пошатываясь, и невольно вытянул худенькие руки со сжатыми кулаками.

– Мое? Да что ты несешь, щенок? – Эуон решительно перестал себя контролировать.

– Да то, что ты подличаешь перед своими детьми! – бросил в лицо обвинение отцу Эуон. – Мне и Майклу ты рассказываешь сладенькие сказочки о том, что нужно жить с одной женщиной, а в это время таскаешься по городу за блудными девками! Это называется хранить верность?!

– Ну-ка повтори…

От гнева Эуон-старший покраснел как рак. Он набрал воздуха в грудь и уже был готов разразиться тирадой, как сын и впрямь повторил:

– Папа, ты подло лицемеришь!

Мальчишка был явно горд собой. Ему очень хотелось выдумать еще что-нибудь посильнее, но на много его не хватило: он отрыгнул и замолчал. Джейми, казалось, забавлялся, слушая перепалку отца и сына.

– Он хорошо принял на грудь, – обратила я его внимание.

Джейми взглянул на графин. Портера было на донышке, да и стакан юнца давно был пуст.

– Да, правда. Если бы не пожар и все остальное, я давно обратил бы внимание.

Эуон-старший тоже был багрово-красного цвета, как и сын, но причиной тому служил не выпитый алкоголь, а гнев, обуявший его.

– Щенок, что ты мелешь своим поганым языком? – Он пошел на мальца с кулаками. Тот попятился от разгневанного папеньки и наткнулся на кушетку. Упав на эту неожиданную преграду, он не растерялся:

– Вот! – Он ткнул в меня пальцем, объясняя этим жестом все услышанное утром. – Вот та вонючая шлюха, с которой ты спал!

И тут же получил такую затрещину, что упал на кровать.

– Дурачина! Как ты вообще смеешь такое говорить о ней и обо мне? Это же твоя тетушка Клэр!

Маленький Эуон буквально раскрыл рот. Мне так захотелось положить в этот клюв червячка, что я рассмеялась.

– Малыш, утром ты сбежал от меня так быстро, что я не успела представиться. Прости за неучтивость.

– Но ты мертва, – сказал он первое пришедшее в голову.

– Ну нет, пока еще нет, ты же видишь. А если удастся не слечь в постель с жаром, сидя здесь в мокром, то протяну еще несколько годков.

Убедившись, что я и правда жива и здравствую, младший Эуон теперь глазел с восхищением.

– Белая Дама… Это ты, я знаю! Старухи в Лаллиброхе рассказывали эти истории. Ты ведьма или фея, говорили они. После Каллодена дядя Джейми пришел без тебя, и они сказали, что ты, наверное, отправилась к себе на родину, к феям. Такой пошел слух. Скажи, это правда? Они не ошиблись – ты живешь среди фей?

Я перевела взгляд на Джейми. Он подкатил глаза, давая понять, что ничего не мог сделать с такими байками.

– Ну нет, я не фея. – Я отрицала свою принадлежность к существам из иных миров, но не могла придумать сколько-нибудь внятного объяснения, кто же я в таком случае. – Я… э-э…

– Твоя тетушка Клэр тогда бежала во Францию, – пришел на помощь Эуон-старший. – Она поступила так, потому что думала, что дядя Джейми погиб при Каллодене, а во Франции жили ее родственники. Ты знаешь, что она была другом принца, так что в Шотландии ее бы живо сцапали англичане. А теперь она узнала, что дядя Джейми не убит. Поэтому села на корабль и прибыла сюда, к нам.

Парень таращился, равно как и я.

– Да… да, так и есть. – Нужно было поддерживать только что родившуюся легенду, и я сделала это, хотя и с небольшой задержкой.

Эуон тоже опомнился и засверкал глазенками.

– Вот это да! Ты вернулась к дяде! Это так красиво! – Он уже принял меня безраздельно.

Теперь, когда все поутихло, можно было не бояться приступов гнева его отца. Тот еще дулся, но против этого счастливого восклицания не мог устоять.

– Да, красиво. Наверное, это очень красиво, – пряча улыбку, сказал он.

– Мне думалось, что такое произойдет не сейчас, а года через два, да, видно, пора помогать и с этим. – Джейми держал голову отрыгивавшего в плевательницу Эуона. Я держала сосуд.

– Твоя правда, малец у нас шустрый – всегда делает все впереди всех, не спросясь, – поделился Эуон-старший. – Он и сперва пошел, а там уж научился стоять. Все котлы с кипятком, все свинарники и коровники, все костры были его.

Он приласкал худенькую спину сына.

– Терпи, парень.

Спустя время мы уложили Эуона-младшего на кушетку. Дядя и отец обязывались следить за тем, чтобы он не вставал и никуда не совался – после пережитого и после избытка портера ему требовался отдых.

– Ну где же этот чертов чай?

Джейми протянул было руку к звоночку, но я сочла это излишним: к чему было беспокоить кого-то, когда это можно сделать самому? Скорее всего, в борделе еще никто не мог прийти в себя после чрезвычайных утренних происшествий.

– Не нужно. Я хочу принести сама.

Все равно мне необходимо было вынести зловонную плевательницу. По дороге сквозь открытую дверь я слышала слова, обращенные к мальчику:

– Дурашка, ну что ты…

На этот раз меня встретили в кухне с должным почтением, но так же ласково. Мне очень хотелось послушать, что расскажет мальчик, и я питала слабую надежду на то, что мужчины повременят с расспросами.

Надежда все-таки оказалась иллюзорной: пока меня не было, что-то уже произошло. Войдя, я почувствовала царившее в комнате напряжение, и заметила, что младший Эуон прячет от меня глаза. Джейми не был смущен, его вообще тяжело было смутить, а вот старший Эуон тоже почему-то отводил взгляд, беря у меня поднос.

Надеясь понять причину этого странного поведения, я вскинула брови, безмолвно спрашивая у Джейми, что случилось в мое отсутствие, но он вскинул плечо. Тогда я принялась одарять присутствующих принесенным на подносе.

– Здесь молоко и хлеб. – Мальчишка обрадовался этому дару. – Чай, только с огня, – отдала я чайник Эуону-старшему. – Виски. – Джейми улыбнулся, и я закончила: – А также холодный чай в качестве пользительного средства.

Демонстрация салфеток для примочек, плававших в холодном чае, была встречена скептически.

– Холодный чай, – протянул Джейми. – А что, масла на кухне не было?

Я оседлала любимого конька, поскольку речь шла о медицинской помощи при ожогах.

– Масло не помогает при ожогах. Лучше всего мазать обожженные места соком алоэ либо подорожника, но у нас такого нет, по крайней мере у поварихи. Так что будем лечить имеющимся. За неимением лучшего холодный чай хорош.

Я приступила к оказанию помощи, промакивая его красную мордочку, чтобы с помощью холодной заварки сбавить термический ожог, а также сделала примочки для рук и плеч. Мужчины пили принесенные напитки в предвкушении рассказа о драматических событиях, постигших мальчонку.

– Значит, я пошатался по городу, думая, как поступить вернее всего, – начал он свое повествование. – Пока бродил, все думал, уж в голове загудело. А потом вдруг вспомнил, что тот мужчина ходил в нижней части улицы. Стало быть, сверху видно лучше, и я пошел в верхнюю часть Мили.

– Молодец, ты рассудил правильно, – одобрил Джейми. Отец парнишки тоже кивнул.

– Тебе удалось найти его?

Рассказчик, кивая, пил молоко.

– Да.

Он шел по Королевской Миле вплоть до самого Холируда, но никто не мог сказать, появлялся ли здесь человек с косичкой. Дойдя до Пушечных ворот, Эуон подумал, что его поиски тщетны, как тут увидел того, кого искал, в холирудском заведении при пивоварне.

Судя по всему, таинственный незнакомец отдыхал здесь, потому что говорил и пил пиво. Эуон спрятался за коновязью и видел, как моряк расплатился и ушел.

– И он больше не пошел ни в один трактир. – Парень возбужденно рассказывал о своих приключениях, попивая молоко и утирая молочные усы. – Он потом сразу пошел в тупик Карфакс.

Джейми забормотал гэльские проклятия.

– Что же дальше?

– Дальше он увидел, что печатня закрыта и дверь на замке. Я не спускал с него глаз: он взглянул на крышу, а потом оглянулся на прохожих. Людей было много, а в особенности тех, кто шастал в шоколадную лавку. Он не мог влезть в окошко незаметно. Тогда моряк потоптался на крыльце и вышел из тупика. Я спрятался в швейной мастерской и следил за ним оттуда.

Эуон подробно излагал, как странный моряк остановился у входа в тупик, потом свернул направо и скрылся в проулке.

– Мне было известно, что там ведь лазейка вела на задний двор, так что легко было сообразить, чего он хочет.

– Речь о хозяйственном дворике, он в задней части тупика, – просветил меня Джейми. – Наша печатня тоже выходит туда, как и другие черные лестницы.

Эуон съел хлеб и теперь совершенно освободил руки и рот.

– Да, дядя Джейми. Именно об этом я и подумал. А ведь у нас новые памфлеты – их нужно было спасать.

Лицо Джейми залила бледность.

– О нет…

– Какие памфлеты? – Это слово заинтересовало Эуона-старшего, и он решил уточнить, о чем говорит зять.

– Памфлеты для мистера Гейджа, – отозвался мальчик.

Это все равно не прояснило смысла его слов, и Джейми прямо сказал:

– Я печатаю политические памфлеты. Эти доказывают необходимость отменить последний закон о гербовом сборе и содержат призыв к гражданскому неповиновению, включая право на насилие. Новая печатная продукция, пять тысяч экземпляров. Тираж был сложен стопками в задней комнате. Я ждал Гейджа утром, он должен был забрать.

– Господи боже мой! – Эуон был бледен еще больше, чем Джейми. Он в ужасе спросил: – Ты спятил, а, Джейми? Тебя только помиловали, чернила еще мокрые, и вся спина в шрамах, а ты опять якшаешься с этими бунтарями, с Гейджем и его компанией! И втягиваешь в это опасное дело Эуона!

Эуон-старший, не сдерживаясь, вскочил, размахивая руками.

– Джейми, что ты делаешь, опомнись! Вспомни, сколько мы натерпелись от тебя. Война, потом тюрьма… Боже, я думал, что все уже позади, что ты сыт этим по горло. Как ты можешь?..

– Прекрати! Я не являюсь членом группы Гейджа. Я просто печатаю для них то, что просят, – я печатник и зарабатываю на хлеб типографской краской. Он хорошо платит, я выполняю его заказы в срок. Все.

Эуон раздражился еще больше.

– Нет! Нет, дорогой мой, это еще не все! Это только начало! Англичане выйдут на твой след и вздернут тебя в Лондоне, помяни мое слово. Когда бы они нашли это у тебя…

Внезапная догадка пронзила его мозг, и он спросил у сына:

– Скажи, малец, я правильно понимаю: ты знал о памфлетах и поджег печатню по этой причине?

Растрепанный Эуон был серьезен, как совенок.

– Отец, я не мог поступить иначе: их было слишком много. Пять тысяч, поверь, это не шутка, это очень много. У меня не было времени, чтобы перепрятать их. Моряк разбил окошко и почти открыл дверь. Тогда я понял, что нужно сделать.

Отец мальчонки стал осыпать Джейми проклятиями.

– Фрэзер, пошел к черту! Пускай они выпустят из тебя кишки, коль ты не понимаешь слов! Твое ослиное упрямство слишком дорого нам обходится! Якобиты, теперь Гейдж! Думай, куда ты катишься, сумасшедший!

Джейми запылал гневом, а потом помрачнел, грохая стаканом по столу и расплескивая чай.

– Хочешь сказать, что я лично развязал войну, да? Ты ведь знаешь, как я хотел остановить Стюарта. Эуон, а что случилось дальше, ты часом не помнишь? У меня отняли все, все! Ни земли, ни свободы, ни жены – у меня не было ничего. А все почему? Да потому, что я хотел помочь!

Быстрый его взгляд, брошенный в мою сторону при словах о жене, выдал все то, о чем Джейми переживал все эти годы.

Он повернулся к зятю, продолжая резко говорить.

– Признайся, зять, ты не остался в убытке после всех этих событий. Владелец Лаллиброха – твой сын, Джейми-младший. Твой, а не мой!

Эуон порывался защитить себя.

– Джейми, я не просил…

– Да, не просил, – перебил Джейми. – Я и не обвиняю тебя, нет. Но я отдал Лаллиброх, правда? Я теперь не владелец, а просто жилец, родственник. Отец завещал его мне, а я нарушил отцовский завет. Да, ты помогал мне, это тоже правда. Без тебя и Дженни мне бы не удалось справиться с усадьбой. Я заботился об арендаторах, мы делали это вместе, ты знаешь. И хорошо, что он у Джейми, у него надежные руки. Но я мог бы…

Он отвернулся, чтобы не видеть никого из нас, причинявших ему боль. От напряжения мышц натянулась рубашка.

Я не шевелилась и, конечно, ничего не говорила. Заметив глаза Эуона-младшего, наполненные скорбью, огорчением и раскаянием, я не удержалась и взяла его за худенькое плечо. Парень взял мою ладонь и с благодарностью пожал ее. Пульс бился ровно, несмотря на волнение мальчика.

Джейми повернулся, чтобы договорить; голос его не был спокоен, но был сдержан.

– Эуон, все, что было в моих силах, я сделал для парня, поверь. Он вне опасности: его никто не видел на борту, с Фергюсом в море он не ходил, хоть очень просился. – Джейми одарил младшего Эуона взглядом, исполненным любви и досады, – странное сочетание. – Я не звал его, наоборот, отговаривал ехать.

– Но ты не отослал его домой, Джейми! – Глаза Эуона были злы, в то время как краска гнева уже сошла с лица. – И ничего не сообщил нам! Вольно же вам гулять! Джейми, да ты понимаешь, что его мать извелась? Она не спит весь месяц!

Джейми закусил губу.

– Да… Я… не послал…

Он посмотрел на парнишку и дернул плечом.

– Да, я не послал. Я хотел поехать с ним домой.

– Он здоровый лоб и в состоянии добраться до дома самостоятельно. Сюда, поди, на задних лапках прискакал, не испугался?

– Да. – Джейми вертел в руках чашку. – Я хотел ехать с ним, чтобы вы с Дженни разрешили мне оставить малыша у себя на время.

Эуон ядовито улыбнулся.

– Ну да, ну да. Разрешить вам обоим съезжать с катушек, а потом отправиться в тюрьму или на виселицу, да? Неужто вам требуется родительское разрешение на безрассудные поступки? С каких пор?

Джейми вскипел.

– Эуон, ты знаешь, как я люблю его! Он почти сын мне! Я бы не допустил никакой тюрьмы или виселицы, лучше уж самому сложить голову.

– Уж знаю, Джейми. Но одна маленькая деталь – он почти сын тебе. Потому что он не твой сын – это мой сын и я его отец.

Они обменивались тяжелыми взглядами, но никто не отвел глаз. Джейми поставил чашку на стол не глядя.

– Да. Он твой сын.

Пыхтя, Эуон убрал с лица темные волосы.

– Да. На том и порешим.

Он вздохнул и обратился к сыну:

– Идем. У Холлидея я арендовал комнату.

Эуон-младший все это время не отпускал моей руки, а теперь сжал ее еще крепче прежнего.

Мальчик не хотел никуда идти, бросая вызов отцу.

– Отец, я не пойду, – дрожащим голосом проговорил он.

Эуон-старший от этого открытого неповиновения вспылил. Его щеки покраснели так, словно ему нанесли удар по лицу.

– Вот как.

Мальчик кивнул и выдавил:

– Я… приду утром. Мы пойдем с тобой домой утром, но не сейчас.

Эуон-старший долго изучал обожженное личико сына, смотря на него понуро, с какой-то тоской.

– Ясно. Что же… Хорошо.

Он не стал больше ничего говорить и ушел, тихо прикрыв дверь. Мы молчали, слушая, как стучит его деревянная нога, отсчитывая ступеньки, как он топает по гостиной, как с ним прощается Бруно и, наконец, как закрывается дверь. Кроме потрескивания камина, в комнате ничто не нарушало тишину.

Я все еще держала плечо парнишки, вздрагивавшего от тихих слез.

Встревоженный Джейми подсел к нему.

– Малыш… Не стоило.

Эуон сопел, втягивая воздух, чтобы задержать дыхание. Затем он резко повернулся к дяде.

– Я не хотел этого делать! Но… – На его лице отражалось страдание, смешанное с обидой.

Джейми положил руку на его острую коленку.

– Понимаю, мой мальчик. Но все же ему было больно это слышать.

– Дядя Джейми… это еще не все. Я не стал говорить ему…

Джейми нахмурился.

– Что же еще?

– Я не сказал, что моряк…

– Что же моряк?

Эуон набрался храбрости и выпалил одним духом:

– Я убил его. Наверное.

Джейми с мольбой посмотрел на меня, затем на племянника.

– Как наверное?

– Я не сказал отцу всей правды… – У него навернулись слезы на глаза, но он говорил: – Я зашел в печатню, открыв дверь твоим ключом. И человек с косичкой стоял там.

Он вошел в заднюю комнату, где лежал новый тираж. Там были и другие заказы, свежие чернила, промокашки для станка, кузнечный горн, в котором переплавляли изношенные отливки. Но моряка интересовали памфлеты.

Он хватал их и прятал за пазухой, – вспоминал племянник Джейми. – Я сказал, чтобы он положил их на место, но он, конечно, не стал меня слушать и прицелился из пистолета.

Моряк промахнулся, а потом бросился на испуганного парнишку, чтобы ударить его рукояткой оружия.

Эуон сжал руки на коленях:

– Нужно было защищаться, и я бросил в него черпаком.

Этот черпак служил для разливки свинца по формам. Он стоял ближе всего к мальчику и стал неплохим оружием: там еще оставался свинец, не настолько раскаленный, чтобы наполнить формы, но достаточно горячий, чтобы выжечь глаза.

– Он так закричал…

Эуон вздрогнул, и я села возле него, обойдя койку с другой стороны.

Моряк упал на пол, держась за лицо, и рассыпал угли.

– Они зажгли пачки чистой бумаги. Мне не удалось погасить пламя, и оно вскоре охватило всю комнату. Начались какие-то вспышки.

– Это взорвались бочонки с краской, – предположил Джейми.

В типографии было много предметов, могущих загореться: помимо бумаги там было много спирта, в котором растворяют чернильный порошок. Это вызвало большое возгорание. Эуон хотел выбраться через заднюю дверь, но перед ним падала горящая бумага, осыпая его пеплом. Видимость ухудшалась с каждой секундой, а вопли моряка наполняли душу ужасом.

– Он лежал между мной и передней комнатой. Я не мог толкнуть его, чтобы пройти, – едва слышно прошептал мальчик.

В панике Эуон поднялся по лестнице, но задняя комната тоже наполнилась огнем и дымом, и лестница превратилась в дымоход. Это грозило удушьем.

– Почему ты не вышел через люк? Он ведет на крышу, – полюбопытствовал дядя.

Эуон отрицательно мотнул побуревшей головой.

– Я не знал о нем.

– А зачем он, Джейми? – встряла я в разговор.

Он поднял губы в улыбке.

– На всякий случай. Хорошая лиса роет нору так, чтобы можно было выбраться из нее другим путем в случае опасности. Но это сделано не на случай пожара. – Он уточнил у мальчика: – Думаешь, он погиб в огне?

– Наверное. Вряд ли он смог выбраться. Нет, точно нет. Я убил его… Отец не знает, что я убий…

Эуон не договорил и захлебнулся в рыданиях.

– Нет, парнишка, ты не убийца. Ты поступил правильно, слышишь? Да прекрати плакать! – скомандовал Джейми.

Его племянник кивал, но по-прежнему ревел как белуга и дрожал. Я села ближе, привлекла его к себе и гладила по тощей спине, говоря ласковые слова.

Удивительное дело: рост Эуона был таким, каким был рост взрослого шотландца, но он был таким тощим, что мне казалось, что я глажу скелет. Его кости еще не обросли мышцами.

Он тоже бормотал что-то, но если я говорила успокаивающие слова, он по большей части проклинал себя и утверждал, что попадет в ад из-за содеянного. Из-за всхлипов, которыми очень часто прерывалась его речь, можно было понять немногое, но его уверенность в каре Господней была непоколебима:

– …один из семи смертных грехов… адское пламя… не могу сказать отцу… нельзя идти домой… не пустят в церковь…

Джейми выжидающе смотрел на меня, но я гладила мальчика по голове и показала ему, что могу сделать только это.

Тогда он повернул его голову и к себе.

– Слушай сюда, мой мальчик. Да нет же, смотри на меня!

Эуон едва поднял красные от слез глаза и посмотрел на дядюшку с невыразимой мукой во взгляде.

– Послушай меня. – Она сжимал руки Эуона. – Он хотел убить тебя, а ты всего лишь защищался. Это не грех. Церковь говорит, что если ты становишься на защиту семьи или страны, если ты защищаешь свою жизнь, то убийство не является грехом. Ты не совершил смертного греха и можешь спокойно ходить в церковь.

– Да?

Эуон утерся рукавом рубашки.

– Да, можешь ходить. С утра мы сходим к отцу Хейсу на исповедь. Он согласится со мной, сам посмотришь. Твои грехи будут отпущены.

– О!

Мальчик облегченно вздохнул. Было видно, что к нему снова вернулась надежда.

Джейми коснулся его колена.

– И потом нужно рассказать отцу. В этом нет ничего страшного, ты не должен бояться.

– Правда?

Известие о том, что он не должен гореть в геенне огненной, было намного лучше воспринято, чем заверения в расположении отца.

– Правда. Конечно, он будет переживать, на его голове появится несколько седых волосков, но нужно рассказать. Он поймет тебя и не выгонит из дому. Отношение к тебе не изменится, ты будешь таким же сыном и наследником, как и доселе.

– Он поймет?

Эуон смотрел с недоверием, которое могло смениться надеждой.

– Я… не стал говорить… он… Дядя, он убивал?

Джейми этот вопрос застал врасплох, и он не сразу нашелся, что ответить.

– Знаешь… я думаю, что он участвовал в битвах и бился с врагами, как все мужчины, но я не знаю наверняка, убивал ли он кого-то. – Он подумал и пояснил: – Обычно мужчины не говорят о таких вещах. Это тяжело, и здесь нечем хвастаться. Рассказывать о своих подвигах – удел пьяной солдатни.

Эуон согласно закивал, но все равно смахивал набегавшие то и дело слезы. Джейми достал ему носовой платок и понял, почему парень остался с ним.

– Ты знаешь, что я убивал, и поэтому сказал не отцу, а мне, да?

Эуон моргнул, неловко объясняя:

– Да. Мне показалось… ты знаешь, что нужно делать в таких случаях.

– Понятно.

Джейми обменялся со мной взглядом и приготовился говорить.

– Ну…

Если Эуон облегченно расправил плечи, то Джейми, наоборот, напряг их, принимая на себя бремя ответственности.

– Что нужно делать. Вначале задай себе вопрос – мог ли ты поступить иначе? Был ли у тебя выбор? Мог ли ты сохранить ему жизнь? Ты не мог, поэтому не виноват. Нужно исповедаться, если ты в силах. Если нет, то покайся. Этот старый добрый акт так же очищает душу, как и исповедь, но и о ней нельзя забывать. Пойми, ты ни в чем не виноват, – горячо убеждал племянника Джейми, – потому что ты мучишься, и сожалеешь, и можешь покаяться. Да, тебе пришлось так поступить, это очень сложно и неприятно, такая необходимость тяготит и изматывает, но все мы время от времени оказываемся в такой ситуации. Утешься и не забудь помолиться о его душе, чтобы она не преследовала тебя. Обычно читают «За упокой души», но в бою, когда нет времени, будет достаточно «Вверения души»: «Деснице Твоей, Иисус Христос, Царь града небесного, вверяю душу сию. Аминь!»

Эуон послушно повторил:

– «Деснице Твоей, Иисус Христос, Царь града небесного, вверяю душу сию. Аминь!» – Он перестал бубнить и уже более твердым голосом спросил: – Что же дальше?

Джейми нежно погладил его щеку.

– Дальше, мой мальчик, ты будешь жить с этим. Вот и все.