У меня была привычка просыпаться резко, не отходя ото сна. Конечно, приобретению ее способствовало то, что, с одной стороны, я была врачом, а с другой – мамой. Вздрогнув, я вспомнила, что нахожусь в публичном доме Эдинбурга. С крыши глухо падали капли дождя. На улице было свежо – кто-то приоткрыл окно. Пахло этой дождевой свежестью и теплым фрэзеровским духом.

Даже не взглядывая на постель – а мои глаза были еще закрыты и я чутко вслушивалась, – можно было понять, что она пуста и Джейми не лежит подле меня. Зато кто-то ходил недалеко от кровати, стараясь заглушить шаги. Я послушала еще, повернувшись туда, и стала смотреть.

Светало. Неясное предрассветное свечение понемногу рассеивало сумрак, но цветов еще не было – только силуэты. В комнате находилась фигура, чьи линии были четко обрисованы. Это был Джейми. Он достал из-под умывальника известный сосуд и стоял перед ним, так что я могла любоваться Джейми со спины.

У него были небольшие красивые ягодицы, казавшиеся беззащитными, когда он стоял спиной. Линии тела были великолепны: неведомый художник прорисовал мужественный рельеф изгибов. Позвоночник выгибался под мышцами, давая возможность понять, как устроено это волшебство. Спина была исполосована зарубцевавшимися шрамами.

Джейми, видимо, почувствовал мой взгляд и обрадованно обернулся, хотя до этого был занят своими мыслями.

Я не знала, что нужно говорить, и молча улыбнулась ему, глядя в глаза. Он также улыбнулся, разделяя мое чувство. Не говоря ни слова – слова были не нужны, – он сел на постели рядом со мной; я услышала, как скрипнули пружины кровати. Джейми протянул руку, и я дала ему свою.

– Как спалось? – Я глупо нарушила нашу тишину, не зная, как следует вести себя.

Он ухмыльнулся.

– Вашими молитвами. А тебе?

– И мне так же.

Было свежо, но от Джейми исходило тепло.

– Тебе не холодно?

– Нет.

Мы умокли, восстановив общение языком улыбок. Занимался рассвет, и первые лучи солнца касались окна нашей комнаты. Теперь мощную фигуру Джейми можно было рассмотреть, и это было куда лучше тоскливых воспоминаний и невозможности дотянуться до него. Солнце увеличивало его загар, придавая телу бронзовый оттенок. В этом свете Джейми был еще величественнее, чем вчера, и еще красивее.

– Ты выше, чем тогда, – очарованная зрелищем, пробормотала я.

Джейми был в хорошем настроении и взглянул на меня, как птица – одним глазом.

– А ты и вовсе миниатюрная, англичаночка.

Он взял меня за запястье.

Я почувствовала сухость во рту.

– Когда-то ты задал мне вопрос… Известно ли мне о том, что происходит с нами.

О, я очень хорошо помнила этот вопрос! И Джейми тоже, потому что его глаза потемнели.

– Да. – Он снова взял меня за руку. – Что происходит, когда мы в постели и я трогаю тебя.

– Тогда я ответила, что неизвестно.

– И мне.

Джейми спрятал улыбку, загнав ее в уголки рта.

– Мне и сейчас неизвестно. И все же…

– И все же это происходит каждый раз, когда мы вместе, правда? – Улыбка снова расцвела на его губах.

Да, это была правда. Как человек инстинктивно чувствует бомбу подле себя, так я чувствовала Джейми – властно и сильно. Но на сей раз это было по-другому: нас связывала Бри, и мы говорили о ней ночью, чтобы вызвать ее образ, присоединить также и ее к себе. Но утреннее пробуждение внесло что-то новое в наши отношения.

– Брианна тому ли причиной?

Джейми сжал мою руку.

– Ты думаешь, что мы спим, потому что у нас общий ребенок? – Он нахмурился. – Нет, этого было бы слишком мало. – Джейми поспешил исправиться: – То есть я не хочу сказать… что я не признателен тебе.

Он пристально взглянул мне в лицо. Я увидела, как на кончиках его ресниц вспыхивают маленькие солнышки, по одному на каждой – это встающее солнце бросало свой свет.

– Дело в том, что я хотел бы непрестанно смотреть на тебя, англичаночка. Это захватывающее занятие – видеть, какой ты стала, и вспоминать, какой была. Глядеть на линии подбородка, например. И на всякие другие. – Джейми положил руку мне на затылок и стал водить свободным пальцем по мочке уха. – Ушей, к примеру. Они такие же, как и были. Или вот волосы. Моя каштановая головка – mo nighean donn.

Он говорил очень тихо, гладя мои локоны.

– Ну, уже не вся каштановая.

Возраст давал о себе знать, и, хотя я еще не поседела, волосы уже постепенно меняли свой цвет, становясь светлее, золотистее, теряя насыщенный темный пигмент; местами сверкали серебряные нитки.

– Это похоже на бук: идет дождь, и капли катятся на кору, пробегая по листьям. – Он провел по волосам сверху вниз. Удивительное сравнение. Как и все в Джейми.

Я коснулась его бедра и не смогла не провести по шраму.

– Я совершила фатальную ошибку, когда ушла, – сдавленно промолвила я. – Бросить тебя на верную смерть… Я все время думала об этом, и мне было очень стыдно и горько.

И мой поступок, и мысли о нем были ужасными.

– Я очень старался, чтобы меня убили. Но, как видишь, этого не произошло, хоть я и старался изо всех сил. – Джейми ухмыльнулся, говоря об этом периоде своей жизни с юмором. Я попыталась улыбнуться, понимая, что на самом деле это бравада, что за ухмылкой прячется перегоревшая горечь и боль. – Что ж, видимо, я плохо старался. – Он оглядел шрам будто бесстрастный врач или будто этот шрам был на теле кого-то другого. – Тот англичанин тоже очень старался, идя в штыковую атаку.

Теперь была моя очередь пристально изучать след на его бедре.

– Это был штык?

– Да, англичаночка. Распорол штыком. Потом там начал скапливаться гной.

– Да, это было написано в журнале лорда Мелтона. Отправив тебя домой тогда, он написал, что ты не выживешь и умрешь по дороге. Мы нашли этот документ.

Я сильно схватила колено Джейми – и чтобы справиться с нахлынувшими чувствами, радостью и волнением, и чтобы еще раз ощутить рядом с собой его живое тепло.

Он вскинул брови.

– Отчасти так и было. Те, кто снимал меня с повозки в Лаллиброхе, думали, что я отдал богу душу. Да я и сам так думал.

Джейми насупился, как грозовая туча. Ему было нелегко вспоминать.

– Меня везли двое суток. Адская дорога, скажу я тебе, англичаночка! Меня бил озноб и мучила горячка – иногда все вместе. Когда временами вижу это во сне, всегда просыпаюсь в поту…

Сено, оно было повсюду – телега была полна им, и оно лезло мне за шиворот. Я был исколот, и к тому же меня мучили вши, кусая до крови. Но самое веселое было то, что я считал каждый ухаб на дороге, а их было предостаточно. Тогда мне казалось, что лучше умереть, чем продолжать такой путь, непрестанно терзаясь от боли.

– Ужасно. – Я отдавала себе отчет, что нужно сказать что-то другое или уж промолчать.

Джейми сделал вид, что пропустил мимо ушей мое восклицание.

– Всю дорогу я представлял, как отомщу Мелтону за то, что он не убил меня. Только это меня и держало на свете.

Я издала нервный смешок, и Джейми посмотрел на меня с осуждением.

– Джейми, пойми, мне не весело. – Я чувствовала необходимость оправдаться. – Я расплачусь, если буду реагировать как-то иначе, прости. А к чему плакать, когда все закончилось и мы снова вместе?

– Конечно, я не сержусь.

Он крепко пожал мою ладонь.

– Я… мне… Мне казалось, что произошло неминуемое и что я ничего не смогу исправить, – вздохнула я.

Казалось, словно я оправдываюсь, тем самым еще раз предавая Джейми.

– Я знаю, я должна была узнать, что с тобой… Поверь, я никогда не забывала тебя, я бы не смогла забыть…

Я всегда думала о тебе…

– Не мучайся, англичаночка. – В голосе Джейми не слышались обида или великодушие. Он погладил мою ладонь. – Я все понимаю. Я не мучаюсь прошедшим, так что ты не должна переживать.

– Но если бы я… – Я потупилась, разглядывая смятые простыни. – Если бы я тогда оглянулась… Мы бы могли встретиться раньше!

Джейми молчал. Мы думали об одном и том же – о том, сколько времени провели в разлуке, и о том, можно ли было этого избежать. Джейми выдохнул и поднял меня за подбородок.

– Когда это раньше? После Каллодена? Когда я должен был спасать свою шкуру и не имел возможности устроить тебя в безопасное место? А если бы ты умерла? Я ведь не мог гарантировать того, что у нас будет еда и жилище. А болезни? Нет, я бы не смог. И потом – неужто бы ты бросила дочь?

Он будто ждал ответа, покачивая головой.

– Я ведь сказал тогда, чтобы ты ушла. И чтобы забыла обо всем. Это было правильно. Ты не должна была нарушать моего приказа. Я все понимал, когда отдавал его.

– Но… можно было бы…

Я слабо пыталась возразить, хотя понимала, что Джейми поступил тогда мудро. Сейчас он ласково поцеловал меня, чтобы я не продолжала дальше. Я почувствовала колкость его щетинок.

Наконец комната осветилась не призрачными рассветными лучами, а настоящим солнцем. Цвета и краски вернулись, и Джейми был медно-бронзовый – щетина, пробивающаяся сквозь загар.

Он снова глубоко вздохнул.

– Конечно, можно. Можно было бы. – Джейми сделал ударение на «бы» и посмотрел мне в глаза, твердо говоря: – Не нужно все время возвращаться мыслями к этому, англичаночка. Мы живем сейчас, и смотреть нужно вперед. Даже если у нас будет только эта ночь и это утро, мне хватит и этого.

– А мне нет! – Мой протест прозвучал комично.

– Ненасытная! – Джейми захохотал.

– Какая есть.

Я перестала нервничать, по крайней мере, мне уже не было так мучительно больно, потому что я повинилась Джейми и он простил меня или хотя бы не осудил. Можно было расспросить о том, чем кончилась та поездка на телеге.

– Как ты доехал тогда?

– Да, я не договорил. – Джейми сощурился, смотря на шрам. Перед его взглядом мысленно вставали события той жаркой поры. – Я всем обязан Дженни. Помнишь ее?

Дженни была сестрой Джейми. Внешне она ничем не походила на брата, будучи намного ниже его ростом и имея темный цвет волос, но характер у нее был такой же упрямый, как и у Джейми.

– Она заявила тогда, что не позволит мне умереть, – слегка смутился Джейми, говоря о таком проявлении сестринской заботы. – Не позволила, подумать только… Я не очень-то верил, но она не спросила моего мнения.

– Узнаю ее.

Уф, Джейми был окружен заботой моей золовки! Это многого стоило. Я была уверена в Дженни Мюррей – она бы вызвала на бой все темные силы, если бы это потребовалось.

– Ох, она кормила меня всякими порошками и пилюлями, которые должны были избавить меня от горячки, обтирала припарками и обворачивала компрессами, но все было напрасно: пошел отек, из раны шло зловоние… Потом она почернела и стала загнивать. Намеревались отнять ее.

Джейми говорил об ужасных вещах спокойно, даже отстраненно. Поначалу я удивлялась, но потом вспомнила – разве врачи не делают того? Правда, разница была в том, что говорим так о чужих ранах.

– И не отняли. Почему же? – Профессиональный интерес соседствовал во мне с беспокойством.

Он ладонью поднял наверх космы, лезшие в глаза.

– Эуон. Он категорически запретил. Не хотел, чтобы в семье стало калекой больше. Говорил, что не потерпит, чтобы мне отрезали ногу, мол, хоть он и безногий, но я должен ходить на своих двоих, хватит с меня и всего, что произошло.

В глазах Джейми появилась горечь, и я поняла, что с него и правда хватит. Произошедшего хватило бы не на одного человека. Здесь Эуон понял все верно.

– Ну, Дженни и взялась за дело. Попросила троих арендаторов держать меня, чтоб не дергался, а сама взяла тесак и посрезала всю гниль вплоть до кости. Ошпарила кипятком и перевязала.

У меня вырвалось восклицание. Не знаю, смогла ли бы я поступить так же.

Джейми позабавил мой ужас.

– Веришь ли, это возымело действие.

Я почувствовала горечь во рту.

– Но ты мог потерять ногу!..

– Да. Но Дженни все зашила. Говорила, что не позволит умереть, – не позволила. Она вообще многое говорила: что не позволит потерять ногу, что будет заставлять меня двигаться…

Он вскинул одно плечо.

– Многое говорила, всего не перечислишь. Когда я дослушал наконец, пришлось выкарабкиваться оттуда, куда я попал или мог попасть. Другого она бы и не позволила.

Джейми улыбнулся, и я тоже облегченно рассмеялась, теперь по-настоящему, не нервно.

– Она и правда заставила меня двигаться, чтобы я не жалел себя. Наказала Эуону, чтобы тащил меня на прогулку. В потемках, правда, чтобы было не так стыдно, а то бы всякий испугался: шутка ли – двое хромоножек плетутся по дороге, один с деревяшкой вместо ноги, другой с палкой!

Я представила это себе, и здесь мои глаза увлажнились. Было трогательно думать, что эти люди, поддерживая друг друга, честно шли по дороге, борясь со стыдом и болью…

– Скажи, это правда, что ты жил в пещере?

Джейми удивился.

– Откуда ты знаешь? Об этом тоже есть в твоих документах?

– Почти. Эта история передавалась из уст в уста – прямо легенда! Горцы были горды тобой. Или будут – как знать?

– Легенда? Я? – Джейми явно смутился, однако же был горд услышанным. – И вся шумиха только потому, что я жил в пещере? Думаю, что этого маловато для легенды. Слишком глупо.

– Но это же еще не вся история! А тот твой договор с англичанами?! То есть не с ними, но в результате которого тебя выдали им, а твоя семья получила деньги, назначенные за твою непутевую голову?

Джейми покраснел.

– Понимаешь… Я не страшился тюрьмы – вряд ли бы она сломала меня. А потому…

– Джейми, да ведь ты мог кончить на виселице! По сравнению с этим тюрьма – сущая шутка! И тем не менее ты сделал это!

Мне хотелось задать ему хорошую трепку, хотя это было очень глупо. Разумеется, он заслуживал взбучки, но не двадцать же лет спустя.

Он рассудительно ответил:

– А что мне было делать? Торчать в этой дурацкой дыре, как отшельник? О нет, англичаночка, я вовсе не отшельник. Тем более что те англичане были так глупы, что неплохо заплатили, лишь бы сцапать меня. А что мне – если можно продать себя за мешок золота, почему бы не сделать этого?

Джейми победно просиял, радуясь проделанному. Мне очень хотелось осуществить свое желание задать трепку и в то же время хотелось броситься ему на шею. Но я придержала свои желания и запустила руки не в глаза Джейми, а себе в волосы, пытаясь причесаться.

– Какой же ты продажный. – Я злилась, но говорила примирительным тоном. – И Бри еще гордится таким отцом!

– Что-о?

Он не верил своим ушам, опешив и уставясь на мой рот, словно размышляя, как уместились там эти слова. Я невольно растянула губы в улыбке.

– Ты ведь совершил героический поступок.

Эти слова я произнесла уже искренне, безо всяких подколок.

– Англичаночка… – Джейми совсем смешался.

Он стал яростно теребить шевелюру. Это был верный знак того, что я застала его врасплох, – он делал так в минуты растерянности или раздумий.

– Понимаешь, англичаночка, это не героизм, – с расстановкой заговорил Джейми. – Это не героизм, если не можешь видеть голодных глаз Дженни, Эуона, детей, арендаторов, их семей… У меня не было другой возможности помочь им. – Он посмотрел мне в глаза, ища поддержки. – В такой ситуации тебе безразлично, кончится дело виселицей или чем другим. Судя по тому, что ты рассказывала тогда, меня вряд ли бы вздернули. Да если бы и так – что с того? Я все равно поступил бы так, как поступил, без раздумий. Так что никакой я не герой, если вы так думали.

Он отвернулся, пряча лицо.

– Ясно, – повременив, сказала я.

Джейми бросил испытующий взгляд в мою сторону.

– Да?

– Ну а как же. Как бы ты еще мог поступить, Джейми Фрэзер? Уж я тебя знаю, – закончила я не без гордости за него.

– Точно? – улыбнулся Джейми.

– А то! – Впервые с моего появления в Шотландии я могла сказать что-либо настолько определенное.

Джейми хотел что-то сказать в ответ, но его прервал раздавшийся стук – стучали в дверь нашей комнаты.

– М-м-м, хотелось бы верить, что это дружественные нам силы – мадам Жанна или на худой конец служанка. Впрочем, с равной возможностью это может быть и констебль. В любом случае мы семейная пара и ничего предосудительного не делали.

Он лукаво прищурился.

– Ты смутишь их голой натурой?

Я попыталась спросить как можно быстрее, потому что Джейми уже взялся за ручку двери.

– Их? Их ничто не смутит, тем более в таком месте.

Он гордо осмотрел свою голую натуру, найдя ее вполне удовлетворительной для смущения кого бы то ни было, и все-таки решил променять мужскую непосредственность на кусок холста, служившего нам полотенцем.

В дверях стоял какой-то мужчина, и я сразу спряталась под одеяло, не желая светить телом. Если бы там на самом деле был доблестный блюститель порядка, не думаю, что одеяло бы помогло мне остаться незамеченной, так что как ни крути, а я поступила довольно глупо. Тем более что на Джейми было надето не намного больше.

Голос, принадлежавший вошедшему, был удивлен и прозвучал соответствующе.

– Джейми?

Да, я знала, кто был обладателем сего голоса! Подтверждая догадку, я высунула нос из-под одеяла.

– Он самый, – съехидничал Джейми. – Забыл, как я выгляжу? Или не можешь узнать меня без одежды?

Это был его зять, Эуон. Джейми жестом пригласил его войти, что тот и сделал.

– Видеть-то я вижу и вижу, что это ты. А еще вижу, что находишься ты… гм… в таком месте.

Эуон Мюррей, это и правда был он. Разумеется, он выглядел старше, чем я его помнила, – на голове серебрилась седина, на лице было множество морщин, – да он и был старше. Но Джо Эбернети сказал все верно: не прошло и двух минут, как я наложила теперешний образ Эуона на образ из своих воспоминаний.

– Я искал тебя, и вот поиски привели меня сюда. В печатне ты не ночевал – это сказал твой помощник. А еще – славный малый! – он дал мне этот адрес, мол, Дженни адресует письма на твое имя сюда. – Эуон подозрительно осматривал комнату, проверяя, какие еще сюрпризы она таит.

– Удивил ты меня, зятек! – Джейми в это время поправлял холстину, скрывающую его наготу. – Местные девушки сказали, что ты здесь, но я не поверил…

– Эуон, ты ошибаешься, – смиренно заверил Джейми.

– Да что ты?! Что ж, обрадую Дженни, а то она проявляет сестринскую заботу о тебе: говорит, что негоже так долго быть без женщины. А ты, оказывается, не грустишь. И здоровье твое в порядке. А что, Эуон-младший тоже где-нибудь здесь, веселится с девочками?

– Его и не было здесь.

Эуон-старший уже не гневался – он не на шутку испугался:

– Как? Не было, говоришь?

– Конечно нет! Неужели я бы потащил сюда мальчонку? Ему ведь четырнадцать! Нет, на такое меня не хватило бы.

Эуон тяжело опустился на единственный в комнате стул.

– Видишь ли, Джейми, я уже не знаю, на что тебя хватило бы, а на что – нет, и кого куда ты таскаешь. Уже не знаю. Раньше знал.

– На что ты намекаешь?

Джейми резко бросило в краску.

Эуон взглянул на кровать и отвернулся, увидев, что она не пуста. Джейми нервно улыбнулся и язвительно произнес:

– Присутствие дамы требует сохранять приличия. Тебя нужно представить. Прошу…

С этими словами он взялся за одеяло.

– Не нужно! – Бедняга Эуон мгновенно вскочил со стула и отошел подальше от кровати, чтобы не видеть, кто там.

– Отчего же не нужно? Очень даже нужно. Прошу любить и жаловать – моя жена…

– Кто-о-о? – Эуон оторвался от скромного интерьера, который разглядывал, чтобы спрятать глаза. – Твоя жена – девица из публичного дома?

– Отнюдь. – Я не выдержала и вступила в разговор: все равно рано ли поздно Эуон увидел бы меня.

Он метнул взгляд на кровать.

– Сколько лет, сколько зим. – Я тоже занервничала и потому махала рукой, говоря неестественно бодро. – Как поживаете?

Когда Джейми увидел меня после двадцатилетней разлуки, он потерял сознание. Эуон впал в ступор. Было очевидно, что они держат меня за призрак, мираж, галлюцинацию, плод воображения, результат умственного расстройства, признак душевной болезни – словом, за что угодно, кроме меня самой. Разумеется, они и представить себе не могли, что я вернусь, и вернусь в обличье живой, настоящей женщины, могущей говорить с ними. Наверное, так реагируют люди, увидевшие привидение.

Эуон не мог вымолвить ни слова, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Какие-то звуки ему все же удалось извлечь из себя, но они не были похожи на слова. Джейми злорадствовал.

– Думаю, я вознагражден за нанесенные тобой обиды, – изрек он, наливая Эуону бренди – тот никак не мог прийти в себя.

Эуон щедро полил свои штаны бренди – до того дрожали его руки, – но отхлебнул оставшееся в стакане и наконец смог говорить членораздельно, хоть и не совсем понятно.

– Ты… Как… – Он пожирал меня глазами, отчаянно пытаясь объяснить себе мое появление.

– Я обязательно расскажу, но только не сейчас.

Джейми одобрительно кивнул. Мы совсем не подумали об этом, говоря обо всем, кроме того, как получше представить мое возвращение публике.

– Ваш сын, Эуон… Кажется, я не имею чести быть с ним знакома? – вернула я разговор в прежнее русло.

Старший Эуон понемногу оправлялся.

– Он исчез на той неделе, в пятницу. Сбежал из дому. На столе – записка: «Еду к дяде». – Он отхлебнул еще бренди, прокашлялся, очистил нос и снова взглянул на кровать. – Он поступает так не впервые. – Отец младшего Эуона явно искал сочувствия.

Это значило, что он уже вполне может обойтись без нашей помощи, раз справляет физиологические потребности и даже говорит на отвлеченные темы. Слава богу, а то бы мне пришлось доказывать, что я не умею проходить сквозь стены и снимать с плеч собственную голову, как это делают привидения. Джейми уселся подле меня. Он переживал за судьбу пропавшего парнишки и говорил рассудительно, ища, за что бы зацепиться:

– Шесть месяцев тому назад я поручил его Фергюсу, чтобы тот отвез его домой. Больше младшего Эуона я не встречал. Он точно написал, что едет ко мне?

– Других дядь не имеем, – пробурчал Эуон, вливая в себя остаток бренди.

– Фергюс? У него все хорошо?

Фергюс был француз, сирота. Мы пользовались его услугами в Париже – тогда он был мелким карманником, – а позже он прислуживал Джейми.

– Да, более чем. Конечно, сейчас он чуточку другой, чем ты его помнишь, но Фергюс чертовски красив. – Джейми был занят размышлениями, когда я встряла в разговор, но все же с увлечением рассказал все, чем я интересовалась. – Он будет чрезвычайно рад видеть тебя, англичаночка. – Джейми хмурился мыслям, одолевавшим его, но не выпускал моей ладони из своей руки.

Эуон, не вытерпев, принялся ходить по блестящему полу.

– Лошади при нем нет. Следовательно, разбойники не позарятся на его добро, – успокаивал он себя.

– Джейми, когда вы впервые пришли сюда, как попали в Эдинбург? По суше, по морю или вы обошли лиман?

Джейми насупил брови, вспоминая.

– Я тогда не забирал парня из Лаллиброха, у меня были там другие дела. Он и Фергюс прошли перевал Кэрриарик, а я был над Лох-Лагганом, там мы и встретились. Потом все вместе спустились через Струан и Уим… Да, мы не хотели идти через Кэмпбелл и пошли на восток, через Форт возле Донибристла.

– Думаешь, сейчас он сделал то же самое? Других путей он не знает?

Джейми раздумывал.

– Не знаю, может, и знает. В любом случае ему известно, что на побережье опасно.

Эуон опять заковылял по комнате. Руки его были сцеплены в замок за спиной.

– Ну и получит же он у меня! Ходить несколько месяцев не сможет, не то что из дому улепетывать!

Эуон-старший сурово хмурился. Значит, парнишка был тот еще сорванец.

– Считаешь, что таким образом дуралей прекратит каверзничать? – В голосе Джейми все-таки послышались сочувственные нотки. – Эуон, когда ты знал, что тебя выпорют за какую-то проделку, ты что же, пытался избежать наказания или делал что считал нужным?

Эуон уселся, но не успокоился.

– Нет, конечно. Да только папаша чувствовал себя спокойнее, когда порол меня.

Он невольно улыбнулся, а Джейми рассмеялся от такого честного признания.

– Мальчишка не пропадет, поверь. – Он встал, беря штаны, и от его движения упало полотенце. – Я расспрошу знакомых. Если он здесь, мы найдем его.

– Я с тобой. – Эуон бросил быстрый взгляд на кровать, где лежала я, и тоже поднялся со стула.

Казалось, Джейми на миг неудовлетворенно скривился, сомневаясь, но потом он взял рубашку и сказал:

– Идет. – Он уже нацепил на себя сорочку и согласился, уже когда натянул ее на тело. – Англичаночка, ты будешь здесь – иначе нельзя, – нахмурившись, проговорил он.

– Буду, потому что мне нечего надеть. Вчера я отдала платье, а нового не принесли, хоть мы просили мадам Жанну найти что-нибудь к утру. Хотя бы по этой причине я буду здесь.

Для Эуона услышанное стало еще одним потрясением – слишком много для одного утра. Но на этот раз он озадаченно молчал, только и всего.

– Хорошо, англичаночка, я напомню ей. – Джейми задумался, прикидывая, сколько он будет в отлучке. – Видишь, у нас безотлагательное дело. Оно займет…

Он пожал мне руку, не став договаривать.

– Я с радостью остался бы с тобой. Но не могу, сама видишь. Будь добра, подожди меня. – Он говорил мягко.

– Конечно. Так я уж точно никуда не уйду. – Я указала на полотенце, служившее Джейми одеждой в момент прихода Эуона.

Я услышала, как топот мужских сапог отдаляется от моей комнаты. На смену ему пришли разнообразные звуки просыпающегося дома. Эдинбуржцы вставали засветло, поэтому обитатели места, где я находилась, по праву могли считаться сонями, хотя, разумеется, это было связано со спецификой их работы, слишком своеобразной, чтобы быть общепринятой.

Постепенно открывались окна, наружу выливались помои, внутрь входил утренний воздух. В холле говорили, входили и покидали здание. Дом просыпался, потягиваясь всеми членами и издавая треск и скрип. Ступеньки поскрипывали под ногами сновавших служанок, где-то зажгли камин, и очаг в моей комнате пылал теплом.

Я снова прилегла. Конечно, мне бы хотелось еще побыть с Джейми, но нужно было и обдумать происходящее, а также произошедшее и могущее произойти. Думая, я чувствовала, как приятно болят бедра и расслаблено мое довольное тело.

Сейчас я представляла человека, разыскавшего утерянную драгоценность, скорее даже человека, которому преподнесли эту драгоценность в закрытой коробке. Можно сколько угодно ликовать по поводу находки, но нельзя точно быть уверенным, что в коробке именно твоя драгоценность, да и что она вообще там есть.

Разумеется, я хотела знать все-все о Джейми: чем он жил после меня, где бывал, что думал, чем занимался, с кем общался? Пережив Каллоден, он не мог не измениться – на его месте изменился бы любой. Значит, все это время он как-то жил, и жил совсем не просто, будучи Джейми Фрэзером. Это было ясно и без размышлений; я думала об этом еще до путешествия к камням. Но думать и видеть – это разные вещи.

Мне казалось, будто я запомнила Джейми неподвижным, однотонным, хотя и ярким – подобно насекомому, попавшему в янтарь и застывшему в нем навсегда. Но я не знала того, как перемещалось это насекомое, как летало, как двигались его крылья, – все это я смогла узнать только благодаря работе Роджера с архивными документами. Тогда насекомое обрело дух и плоть, стало деятельным и зашевелилось, разбивая камень. А теперь и вовсе перемещалось с бешеной скоростью, так, что тяжело было ухватить взглядом движение крылышек.

Я не знала еще очень многого: что происходит в Лаллиброхе, как поживает Дженни и ее дети. Это предстояло узнать. Эуона я уже видела, но увижу ли всех остальных? Горы Шотландии должны были обезлюдеть после Каллодена. Что стало с родовым гнездом Фрэзеров? Почему он не там?

И – что немаловажно – что сказать родным Джейми? Ведь я буквально свалилась с неба. Я попыталась придумать несколько более или менее удовлетворяющих объяснений, но понимала, что это зависит не так от меня, как от того, как объяснил это Джейми. Как по мне, то вполне можно было сказать, что я погибла при Каллодене, то есть после того, что произошло под Каллоденом. Потеряла все и умерла голодной смертью, была замучена англичанами и еще что-нибудь в этом роде.

На самом деле это было не таким уж и жизненно важным. Отвечу, когда меня спросят, вот и все. Мне куда больше хотелось подумать о занятиях Джейми, точнее о его контрабандной деятельности. Интересно, как долго и как серьезно он промышляет этим? Разумеется, шотландцы не гнушаются этим родом занятий, для них он естественен, подобно угону скота, так что в этом смысле Джейми настоящий шотландец. Но нельзя забывать и о том, что его неоднократно судили, а это грозило обвинением в подстрекательстве, принимая во внимание его печатную пропаганду.

Теперь ясно, почему он печатался под псевдонимом, – на это были причины, и, наверное, их было больше, чем я могла предположить. Мадам Жанна, увидев Джейми, назвала его по имени, я запомнила. Следовательно… следовательно, существует контрабандист – и мятежник – Джейми Фрэзер и печатник Александр Малькольм! Получается, всю издательскую деятельность Джейми осуществляет этот Малькольм, якобы совершенно другой человек. Неглупо придумано.

Да, Джейми Фрэзер, каким я его запомнила, чуть выше или чуть ниже ростом, был и есть. То, что он есть, подтверждали наши ночные и утренние разговоры; здесь Джейми был прав – этого времени хватило, чтобы удостовериться в том, в чем я хотела. Теперь же передо мной стояла куда более сложная задача – узнать, кто еще есть в Джейми, кроме Малкольма.

В дверь тихо постучали.

«Наконец-то пришла служанка! Хоть можно поесть и одеться», – думала я, усаживаясь в кровати.

– Не заперто.

Только спустя минуту дверь отворилась, но отворилась ровно настолько, чтобы можно было заглянуть в комнату не заходя. Очень осторожно, будто улитка после дождя, в дверном проеме нарисовалась голова. Ее владелец – а это был парень – был лопоухим брюнетом; шевелюра свисала ему на глаза. В целом он был вполне хорошеньким. Здоровенные, вполлица, глаза делали его похожим уже не на улитку, а на оленя. Паренек увидел меня, лежащую на кровати, и не решался войти.

Я тоже не знала, как вести себя, и молча глядела на него, пока он косил на меня из-за двери.

– Это вы… живете с мистером Малькольмом? – изрек олененок.

– Ну, я, – ответила я, подумав, что глупо скрывать очевидное, тем более что этот парень, видимо, что-то знал о Джейми.

Я не могла сообразить, с кем говорю. Кажется, он напоминал кого-то, но кого – я не могла вспомнить. Я не могла понять и того, что он делает здесь. Вряд ли он был сотрудником борделя. Возможно, ищет Джейми? Тогда тем более как мне стоит говорить с ним? Я решила спросить напрямик:

– Ты кто?

Он снова повременил с ответом, но все же представился:

– Я – Эуон Мюррей.

– Кто-о-о?

От неожиданности я села на постели, забыв о том, что не одета. Хорошо, хоть опомнилась и успела натянуть на себя одеяло.

– Иди-ка сюда. Как ты здесь оказался? Зачем пришел?

Расспросами и повелительным тоном я напугала его больше: малец хотел дать деру, пока не поздно, и уже намеревался было приступить к осуществлению своего желания.

– Не двигайся! – Я хотела вылезти из кровати, замотавшись в одеяло. Увидев мою ногу, стоящую на полу, Эуон-младший и в самом деле остолбенел.

– Войди в комнату.

Я снова забралась в постель, чтобы не смущать его. Парнишка, робея, бочком прошел в дверь.

Эуон-младший был тощий и нескладный – шесть футов в высоту и девять стоунов в весе. Он очень походил на отца, но бледностью лица напоминал Дженни. Парнишка стеснялся и своего визита, и моего общества, но когда он понял, что под одеялом на мне ничего нет, а он стоит так близко, он густо покраснел и наконец выдавил из себя цель визита:

– Я за… Я пришел к моему… к мистеру Малькольму. – Младший Эуон усердно рассматривал пол.

– Дяди Джейми нет.

– Ага…

Теперь парнишка был похож на журавля: он отставил ногу, словно хотел вжать ее в себя, как это делают птицы. Он по-прежнему смотрел вниз, не зная, что говорить и как вести себя в обществе женщины своего дяди, на которой ничего нет под одеялом.

– А где… – Он, конечно, хотел спросить, где Джейми, но тут, как на грех, он поднял глаза на кровать – и замолчал.

– Дядя Джейми ушел искать тебя вместе с твоим папой. Где-то с полчаса тому назад. Ты опоздал.

Эуон-младший ошалело посмотрел на меня, так же как и его отец, когда увидел меня.

– Отец? Он приходил сюда? Вы знакомы?

– Ну конечно. Я знаю его не первый год, – не подумав, поведала я.

Да, Джейми мог быть скрытным, когда хотел, не в пример своему племяннику. Бедный парнишка! На его долю за короткое время выпало слишком многое. Во-первых, он посетил публичный дом. Во-вторых, увидел женщину, с которой спит его дядя, да еще и почти голую. В-третьих, узнал, что отец отправился за ним в Эдинбург. В-четвертых, ужаснулся тому, что и отец, подобно дяде, водит знакомства с гулящими девками. Наконец, в-пятых, он почувствовал отвращение от того, что узнал эти постыдные тайны членов своей семьи и был вынужден прикоснуться к ним. Вся эта гамма чувств, от робости до отвращения, отразилась на его личике, и я поняла, что мои последние слова были лишними.

– Эуон, ты не так понял меня. То есть я хотела сказать, что… Мы с твоим отцом… то есть с твоим дядей…

Я совсем запуталась, и мальчишка все более округлял глаза, пока не метнулся к двери, уже распахнув ее.

– Эуон!.. – Мне мучительно хотелось сгладить впечатление от сказанного, но я не знала, как это сделать.

Парень остановился в дверях, стоя ко мне спиной. Я видела, как трогательно розовеют его уши, улавливая солнечные лучи.

– Тебе правда четырнадцать? – Я не придумала ничего лучше.

Тут Эуон повернулся и гордо заявил:

– Мне почти пятнадцать. Исполнится через полмесяца. – Он покраснел опять, думая, что моя реплика содержит какой-то унизительный намек. – Мне достаточно лет, чтобы… чтобы понимать, где я нахожусь.

Эуон-младший наклонил голову на худой шейке, чтобы поклониться мне.

– Не принимайте на свой счет, мэм. И если дядя… я хотел сказать… – Паренек не смог подобрать слова и решил прекратить свои мучения: – Рад встрече, мэм. Мое почтение.

Он наконец юркнул в дверь, оглушительно хлопнув ею, словно с силой ставя точку на этом досадном инциденте.

Я захохотала, упав на постель. Разумеется, мальчонку было жалко, но ситуация вызывала улыбку. Старшему Эуону придется несладко – нужно ведь объяснить, откуда он знает девок из публичного дома, да еще и не первый год. Но почему Эуон-младший пришел именно сюда, в бордель? Судя по его испугу, это его первое посещение заведений подобного рода. Но откуда-то он знал, что Джейми бывает здесь.

Возможно, его направил Джорджи, поскольку Джейми не было в печатне? Скорее всего, нет. Значит, маленький Эуон откуда-то знает это, но откуда? Быть может, его дядя повелел ему искать себя здесь?

Но тогда… Тогда Джейми было известно, что Эуон-младший отправился к нему! Почему же он не сказал этого его отцу? Старший Эуон – его закадычный друг, друг детства. Или так нужно ради какой-то не ясной мне цели?

Мои размышления прервали – я опять услышала стук.

– Пожалуйста. – Я надеялась, что наконец смогу позавтракать, и уже предвкушала, как поставлю поднос поудобнее.

Когда в комнату сунул нос младший Эуон, я была вынуждена задрать голову, так как смотрела в дверной проем на высоте пяти футов, а паренек оказался выше. Сейчас я все-таки надеялась увидеть служанку, а потому посмотрела, как и в прошлый раз, но все равно не угадала – вошел мистер Уиллоби.

Сказать, что он вошел, было бы натяжкой, потому что китаец буквально вполз на четвереньках. Я не горела желанием его видеть, а потому строго спросила:

– Ты-то что здесь делаешь?

Памятуя рассказы Джейми, я подоткнула под себя и одеяло, и простыню, сев на кровати.

Мистер Уиллоби подполз на фут к постели и бахнулся головой об пол, отвесив мне нижайший поклон. И еще раз. Звук был глухим, я ужаснулась. Мало того, что мне было неприятно видеть такое раболепие, так еще и неизвестно было, чем все это кончится.

– Немедленно встань! – распорядилась я, потому что китаец уже занес голову, чтобы снова ударить ею.

– Тысяча извинений. – Мистер Уиллоби уселся, опираясь на колени, и молча смотрел на меня.

Мне вовсе не хотелось, чтобы он тысячу раз стучал головой об пол, даже если так было нужно: я видела, что ему было плохо с похмелья. С него бы стало и трех поклонов. Тем более что мерить расстояние до пола лбом пагубно влияло на здоровье – на китайском лбу уже образовался ушиб.

– Ничего страшного не произошло. – Я на всякий случай отодвинулась от него. – Я не сержусь.

– Тысяча, тысяча извинений! – возопил мистер Уиллоби. – Жена, Дзей-ми сказать – жена. Его жена, моя госпожа. Наконец жена, не грязная девка.

– Спасибо… – Я была польщена. – Дзей-ми – это Джейми Фрэзер, ты так его называешь?

Китаец опустил голову в знак согласия и тут же пожалел об этом: вероятно, она затрещала, потому что он зажмурился, как от боли. Странно, неужели стучать ею об пол было проще?

– Почтенная госпожа, первая жена. Дзей-ми просить извиниться. И Тьен Чо – покорнейший слуга.

Мистер Уиллоби поклонился, на этот раз не коснувшись пола. И все же это было тяжело для него, потому что он не отнимал рук от головы.

– И Тьен Чо, покорный слуга, – счел нужным представиться он, ударяя себя в грудь, – жест, понятный во всех странах.

Такая рекомендация меня позабавила: будучи госпожой, я не имела множество слуг, а тут еще и покорнейший.

– Я рада видеть тебя, – сказала я ободряюще.

Китаец улегся на пол.

– Госпожа повелевать И Тьен Чо. Госпожа ходить по И Тьен Чо, да?

– Нет уж, этого не будет. Джейми рассказал мне все про «ходить». Нет, не нужно, – я решительно пресекла его попытки получить свою долю удовольствия.

И Тьен Чо хитро ухмыльнулся, его глаза еще больше сузились, и зрачки блестели черными жучками. Я тоже улыбнулась.

Он сел, снова замышляя что-то. Его волосы торчали ежиком и правда делали его похожим на зверька.

– Я мыть госпожа?

Вот еще!

– Никаких «мыть». Чтобы послужить мне, поди кликни служанку – она должна прийти с завтраком. – Про одежду я предпочла умолчать. – Хотя погоди. Знаешь что, расскажи-ка мне, откуда ты знаешь Джейми. Если это возможно. – Я не хотела навязываться.

Китаец собрался с мыслями.

– Год назад, еще год. – То есть два, сообразила я. – Моя ехать Китай, нет кушать. Спал бочка. – Он вытянул руки, показывая обод бочки, чтобы я лучше поняла.

– То есть ты ехал зайцем… м-м-м… бесплатно?

И Тьен Чо молча согласился.

– Корабль, большой. Доки. Моя красть еда. Красть бренди, пить бренди. Моя пить очень много, потом спать, спать сыро. Моя умирать, о! Дзей-ми моя найти.

Поведав историю своего знакомства с Джейми, китаец опять указал на себя.

– Моя служить Дзей-ми. И служить госпожа.

Он осторожно нагнул корпус, кланяясь, хотя это далось ему нелегко. Так же осторожно его туловище приняло обычное положение.

– Зачем же ты столько пьешь? Можно пить, но не напиваться. – Он улыбнулся, не понимая. – Нельзя пить много бренди, – терпеливо пояснила я. – Тебе же плохо от него. Но я не смогу сейчас помочь тебе.

Я не взяла с собой ни таблеток, ни порошков – ничего. Поздно жалеть об этом.

– Госпожа не переживать – моя есть хорошие яйца.

– А-а-а, это хорошо, что хорошие…

Я была бессильна понять, что он хотел сказать этим. Было ли то мужское бахвальство или виной всему бренди?

Вполне возможно, что китайцы связывают общее состояние здоровья с половыми органами. Тогда мне точно стоит остерегаться покорнейшего слуги. Вдруг он захочет продемонстрировать качество своих яиц на мне, как знать? Невольно я стала шарить глазами по комнате, ища что-нибудь потяжелее.

Пока я подозревала И Тьен Чо в нехороших намерениях, он достал белый шелковый мешочек, находившийся у него в рукаве (тот был тоже шелковый, только синий; нельзя не сказать, что шелк был очень красив). Оттуда выкатились шарики, больше, чем обычные, но меньше тех, которыми играли в бейсбол, – они были как раз такие, какими обычно бывают яички мужчин. Материалом служил отполированный зеленоватый камень.

– Хорошие яйца. – Китаец начал катать их, держа оба в одной ладони.

Что-что, а звук, с которым они перекатывались, был хорош – приглушенное щелканье, да и цвет радовал глаз.

– Кантон, жадеит в полоску. Отличный хороший яйца, здоровье.

– То есть полосатый жадеит приносит здоровье? Я правильно понимаю? Такие шарики полезны для здоровья? – уточнила я.

И Тьен Чо радостно затряс головой, не преминувшей немедленно разболеться. Тогда он положил шарики между пальцев руки и принялся вращать их в разные стороны. Я засмотрелась, как они бегают в руках китайца. Было видно, что он проделывал это много раз.

Он увидел мою заинтересованность и стал показывать второй рукой на ладонь с шариками.

– Туловище – одна часть, одна рука – все части. Голова, живот, печень, почки… – Мистер Уиллоби перечислял органы и части тела, показывая, где находятся точки, отвечающие за работу этих органов и частей. – Шарики бегать – ничего не болеть.

– Да уж, в плане удобства они могут поспорить с «алказельцером»…

Китаец вспомнил о животе, и мой живот живо отозвался, издав соответствующий звук.

– Госпожа хотеть кушать. – Звук, разумеется, не укрылся от слуха покорнейшего слуги.

– Да, хотеть, и хотеть очень сильно. – Я решила воспользоваться обещанием И Тьен Чо «служить госпоже». – Пожалуйста, попроси кого-нибудь принести мне завтрак.

Радуясь возможности проявить усердие, он мигом спрятал шарики, дающие здоровье, встал и ответил, кланяясь:

– Моя служить госпожа, моя идти просить.

Бедняга честно пошел, правда, на выходе слегка промахнулся и ударился о дверь.

Наверное, было глупо рассчитывать на его помощь. Даже если он знал здесь кого-то и даже если бы ему дали завтрак для меня или принесли мне по его просьбе, ему нужно было преодолеть целую лестницу, а то и спуститься на первый этаж, что в его нынешнем состоянии было непосильно.

Очевидно, я должна была взять судьбу в свои руки, иначе ко мне весь день будет кто-то ходить, а я буду прятаться под одеяло, стесняясь своей наготы. Я выглянула за дверь – там никого не было. Тогда стащила одеяло, натянула его на себя и, прикрыв таким образом свое тело за неимением другой одежды, покинула комнату.

На этаже, где мы ночевали, было три комнаты. Обитателей двух других я не увидела, зато заметила, что наверху находятся стропила, то есть это был чердак. Тогда отсутствие соседей объяснялось просто: там жила прислуга, занятая сейчас утренними хлопотами.

Внизу были слышны звуки разговора. Я учуяла запахи, среди которых ясно различила запах жареного мяса. Живот дал санкцию спускаться вниз, потому как сэндвич и миска супу – это слишком мало для двадцати четырех часов с лишком.

Я придала одежде – или тому, что ее заменяло, – если не приличный вид, то хотя бы сколько-нибудь удобный для меня. По крайней мере, грудь была закрыта, а что конец одеяла тащился по полу, то я взяла его в руку.

Мясо жарили на первом этаже. Оттуда же доносилось звяканье посуды и звук пережевываемой еды. Я открыла дверь, попав в длинную комнату, служившую здесь столовой.

Разумеется, завтракали только девушки и женщины. Всех было около тридцати, и большинство сидели почти голышом, впрочем, кое-кто был в платьях. Мое появление не осталось незамеченным: одна из девушек, сидящая в конце стола, помахала мне рукой, показывая, что для меня есть место.

– Новенькая? – Она рассматривала меня с профессиональным интересом. – Мадам, вообще-то, принимает только до двадцати пяти, а тебе больше. Но мордочка твоя хороша, так что не переживай – все получится. Да уж, наверное, получилось, раз ты ходишь в одеяле.

– Да, смазливенькая, зубы белые, кожа в порядке… – вмешалась брюнетка, сидящая напротив нас. – Сиськи, кажется, тоже.

Она перегнулась через стол, взглядывая на верх одеяла. Невольно я оказалась в центре внимания.

– А вообще, не бери одеял и ни простыней, ни покрывал – мадам ругается. Ходи в своей рубашке, но с кровати не тащи, – консультировала девушка, позвавшая меня.

– И смотри, чтоб на белье ничего не оставалось. Это тоже не нравится мадам, да и с тебя высчитают потом. – Брюнетка следила за мной, пока я молча осматривалась по сторонам.

– Миленькая, как тебя звать? А то мы тебя усадили и заговариваем. Я, к примеру, Доркас, – низенькая улыбчивая девушка, похожая на булочку, встряла в разговор, – а это Пегги, – ею оказалась брюнетка, – а вот и Молли. – Блондинка Молли была позвавшей меня.

– А я Клэр, – кутаясь в одеяло, произнесла я.

Что ж, девушки сочли меня своей товаркой, а я не представляла, как разубедить их. Но сейчас превыше всего было мое желание плотно покушать. Объяснить все можно будет потом. Не обидятся же они, в самом деле, что я съела чей-то завтрак. Все желающие поесть были уже внизу, когда я пришла.

Мне даже не пришлось просить: Доркас, догадавшись, чего я хочу, вынула из шкафчика тарелку из дерева и поставила ее передо мной, одновременно указывая на тарелку, полную вкусно пахнущих колбас. Я мысленно поблагодарила поваров, постаравшихся на славу. Вне сомнений, я была готова съесть и менее вкусное блюдо.

«Отлично, не то что больничная еда». – Я поедала картошку, которая тоже была жареной, как и мясо, памятуя кафе по месту моей работы.

– Нелегко же тебе пришлось в первую ночь-то!

Это была Молли. Она показала куда-то на мое одеяло, и я ужаснулась, опустив глаза. На груди виднелись пятна крови. Судя по всему, и на шее тоже, потому что Молли смотрела и туда.

– Нос тоже немножко припух, – это Пегги посмотрела на мое лицо.

Тут она снова наклонилась ко мне, от чего бывшая на ней одежда упала на стол, нимало не смущая ее владелицу.

– Чай, больно? Не нужно терпеть такое. Если дело доходит до рукоприкладства, то визжи что есть мочи. У нас на этот случай есть Бруно. Мадам сама велит нам так поступать, она бережет нас.

– Кто есть?

– Бруно, привратник. – Доркас со смаком ела вареное яйцо. – Но вообще это у него прозвище. Он огромный, и силищи в нем что в медведе, потому и Бруно. А как его там величать по-настоящему? – Доркас запрокинула голову, ожидая ответа от всех. – Гораций, что ль?

– Теобальд. – Ответившая Молли произнесла имя Бруно-Теобальда нараспев, подчеркивая его редкость. – Джейни, эля нам еще! – Она кликнула служанку и обратилась ко мне: – У нас отменный эль, ты должна его попробовать. – Молли не была симпатичной, черты ее лица были неправильны, кроме четкой линии губ, но она неуловимо располагала к себе. – Пегги говорит верно. С такими клиентами мы дела не имеем. Но если мужчине хочется почувствовать себя главным, пощипать тебя да пошлепать – за чем же дело стало? Таких много, оно и понятно: не каждому доводилось на самом деле насиловать девушек, а вот почувствовать в своих руках жертву многие не прочь. Их нельзя гнать, они много платят. А выгонишь – сама потом заплатишь, раз не умела заработать. Но коль видишь, что дело худо, – не стесняйся, зови Бруно. Он ночью бдит. На, держи. – Молли прервала монолог, чтобы сунуть мне в руки кружку эля.

– Так-то, птичка, могло быть и хуже, – Доркас закончила осматривать меня и, видимо, не нашла ничего, стоящего беспокойства. – А между ногами, уж верно, болит и жжет? – Она лукаво посмотрела мне в глаза, понимая, что не ошиблась.

– Ой, девочки, ей стыдно! Вот это новость! – захохотала Молли, обращая внимание сидящих на мой конфуз. – А, вот я недотепа! Ты ж впервой так, наверное?

Я совсем смешалась от такого пристального внимания и от того, что не могла отвечать на их вопросы, так что пила эль молча, благо кружка была такой широкой, что закрывала мне пол-лица. Эль и правда был отменный, темный и крайне вкусный.

– Ладно, ладно, не красней. Никто из нас здесь не родился, так что стыдиться нечего. Давай ешь, и я отведу тебя к кадкам, мы там моемся. – Молли распоряжалась, касаясь меня рукой. – Попаришь свою мохнатую норочку и уже ночью сможешь снова принимать гостей.

– Кувшины, кувшины не забудь! – напомнила Доркас. – Они у нас на травах настояны. Как полезешь в лохань, добавишь чуток воды из кувшина, – проинструктировала она меня. – Это мадам их поставила – хочет, чтобы мы пахли душистым, а не смердели, как остальные шлюхи.

– Хорошие господа предпочитают хорошеньких девушек, а кому все равно, с кем спать, – милости просим в порт. Портовые девки не стоят за ценой, – вторила ей Пегги. По тому, как она старательно гнусавила, я поняла, что она цитирует мадам Жанну или по крайней мере подражает ей.

Товарки Пегги легли на столы от смеха, оценив шутку. Внезапно сама мадам возникла в дверях, находившихся в конце комнаты. Смешки затихли.

Хозяйка борделя, казалось, ничего не слышала, будучи крайне озабоченной, и растерянно смотрела по сторонам.

– Ша, стихните! – шикнула Молли при виде недовольной мадам. – Пришел клиент. В такую-то рань! Терпеть таких не могу, не сидится им дома, вот и волокут ноги сюда. Куда уж тут есть и пить – беги ублажать.

– Молли, не ной. Его возьмет Клэр. – Пегги убрала волосы с лица. – У нас правило: новенькая обслуживает тех, кого никто не берет.

– Знаешь что, хочешь совет? Когда мне нужно поскорее избавиться от клиента, я пихаю палец ему в задницу. Верное средство! Мигом кончает и уходит довольный. – Доркас заулыбалась, вспоминая свою хитрость. – Так что иди занимайся, а я оставлю тебе лепешку.

– Благодарю… – проблеяла я.

Краем глаза я увидела, что мадам Жанна заметила, что я сижу в конце стола. Она была слишком далеко, и я не могла слышать звука, но видела, как с ее губ слетело «О!».

– Зачем вы здесь?! – Она ринулась ко мне, пытаясь говорить как можно тише, но было поздно: многие девушки удивленно смотрели на нас.

– Спустилась, чтобы поесть, – ответствовала я.

Мадам держала меня за руку, видимо, желая оттащить от стола, словно непослушного ребенка, дорвавшегося до праздничного стола, предназначенного для гостей. Я понимала, что кончить завтрак мне уже не удастся, поэтому вытащила руку из ее цепких объятий и потянулась за элем, не теряя надежды его допить.

– Merde![9] – вскрикнула мадам Жанна. – Разве служанка не поднялась к вам?

– Она не приходила. Я осталась без еды и платья, – развела я руками, чтобы она убедилась, что, кроме одеяла, на мне ничего нет.

– Nez de Cleopatre![10] – Мадам не привыкла сдерживать эмоции. Несмотря на то что содержание ее возгласов было вполне приемлемым, интонации, взятые отдельно от слов, годились для площадной брани. – Я выпорю гадюку служанку! Тысяча извинений, мадам!

– Не стоит так беспокоиться. – Я была великодушна. – Меня угостили вкуснейшим завтраком, и я очень рада познакомиться с этими премилыми девушками. Благодарю.

Я отвесила поклон, стиснув одеяло в кулак.

– Мадам Жанна, я могу рассчитывать на платье?

Мадам утащила меня прочь из столовой, поминутно рассыпаясь в извинениях. Она просила простить ее, что мне пришлось провести утро так беспорядочно, включая компрометирующее знакомство, и отчаянно надеялась, что Джейми не узнает об этом. Мы поднялись на третий этаж, где находились владения портнихи. Ткань была свернута в рулоны – это были неначатые платья. Готовые же и полуготовые размещались на вешалках.

– Секунду. – Мадам куда-то исчезла. Я принялась осматриваться.

Посреди комнаты стоял манекен, утыканный булавками. Развешанные наряды впечатляли: здесь были ладно сшитые платья с огромными вырезами, выходившими за все рамки благопристойности, разнообразные пеньюары из эфемерных тканей и ночные рубашки.

То, что я сняла, скорее походило на платье-рубашку или рубашку-платье тонкого хлопка. Изделие отличалось низким воротом и своеобразной вышивкой – на груди, бедрах и ягодицах виднелись ладони, намекая, какие части женского тела наиболее привлекательны.

Подол не был подшит и волочился так же, как и мое одеяло, но здесь я хотя бы могла не бояться потерять одеяние.

Натягивая на себя новую одежду, я услышала голос мадам Жанны и бас какого-то мужчины. «Вероятно, это Бруно», – предположила я. Мадам снова была недовольна.

– Какая разница! Что мне до ее сестры! Жена месье Джейми сегодня утром не получила ни еды, ни одежды, соображаешь?

– Да полно, жена ли она? – загудел Бруно. – Что-то я сильно сомневаюсь…

– Знаю. И все же он представил ее как жену. Следовательно, мы должны относиться соответствующе, – властно положила конец сомнениям мадам Жанна. – А бедняжку Мадлен…

– Мадам, она ни в чем не виновата, – Бруно защищал девушку. – Об этом все говорят, неужто вы не знаете? Этим утром Изверг…

Мадам Жанна испустила испуганный вздох.

– Не может быть… Опять?!

– Именно, – помрачнел рассказчик. – Совсем недалеко, трактир «Зеленая сова». Убитая – сестрица Мадлен. Священник известил перед завтраком. Как здесь быть…

– Да, мне ясно, – дрожащим голосом произнесла мадам. – Разумеется, она не виновата. А убили… так же?

– Да, в том-то и дело, снова какой-то тесак или топор.

Вышибала заговорил так, как дети, когда пугают друг друга страшилками: тихо и заговорщически.

– Он снова отсек несчастной голову, а саму покойную нашли возле входа в ее комнату – так говорит священник.

Бруно зашептал:

– А голову, мадам, он прибил к доске над камином, чтобы она глядела в комнату. Когда это увидел хозяин, он потерял сознание.

Мадам Жанна последовала примеру неизвестного мне хозяина – об этом свидетельствовал звук, какой сопровождает упавшее тело. Я тоже изрядно испугалась. Недаром Джейми не хотел оставлять меня здесь…

Не желая больше быть свидетельницей разговора, не предназначенного для чужих ушей, я пошла туда, где находились говорившие. Это была гостиная. Мадам уже прилегла на диван. У ее ног находился коренастый, грустный донельзя мужчина.

Мадам Жанна заметила мое присутствие.

– Мадам Фрэзер, простите, ради бога! У меня и в мыслях не было мучить вас ожиданием, но… – она замялась, – но я узнала страшную весть.

– Это в самом деле очень страшно. Кто этот Изверг? – полюбопытствовала я.

– Вы уже знаете?

Вдруг мадам Жанна побледнела еще больше и в отчаянии заломила руки.

– Мой бог! Он будет взбешен!

– Кто? – я недоумевала. – Изверг?

– Да нет же, месье Фрэзер. Ведь ему же скажут, что вы остались без должного ухода, без ничего, к тому же вас сочли fille de joie[11]… Это позор!

– Нет, думаю, не стоит беспокоиться. Джейми не станет придавать значение таким мелочам. – Теперь утренний прием показался мне досадной мелочью. – Расскажите, кто он, Изверг.

– Рассказать?

Мой интерес озадачил Бруно. Я поглядела на него: крепыш, покатые плечи, руки до пола, низкий лоб – точь-в-точь горилла! Лучше вышибалы не найдешь во всем Эдинбурге, мадам Жанна угадала. Это занятие должно быть ему по душе.

Он посмотрел на мадам, ожидая ее согласия. В поле зрения мадам Жанны попали эмалированные часы на камине. Она одним махом села на диване:

– Черт побери! Я опаздываю!

Мадам убежала, махнув мне – то ли чтобы я оставалась, то ли чтобы нашла себе занятие.

– Точно. Его привозят ровно в десять, мы и запамятовали, – промямлил Бруно.

На часах было пятнадцать минут одиннадцатого. Я рассчитывала, что «им» занялась мадам Жанна, а привратник сможет поведать мне леденящую душу историю.

– Так кто такой Изверг?

Бруно охотно выполнил мое желание, и я услышала не одну устрашающую деталь кровавого действа, которым он щедро потчевал меня. На поверку Изверг был тем же, чем в свое время станет Джек Потрошитель: он убивал потаскушек секачом или чем-то подобным, иногда разрубая их на куски. Орудие убийцы явно имело режущее или рубящее острие, иначе бы ему не удалось достичь таких «повреждений», как называл их Бруно, на телах жертв. Но эдинбуржцы еще не знали, что деяния Изверга повторит Джек Потрошитель в Лондоне.

Пока местный охотник до мертвых женских тел орудовал уже два года, наводя ужас на девиц, торгующих собой, и держателей публичных домов, потому что две из восьми убитых были найдены мертвыми именно в домах терпимости. Остальные принимали клиентов на дому и были убиты прямо там. Все они жили одни, кроме одной девушки.

– Кто была эта девушка? – поинтересовалась я.

Рассказчик осенил себя крестным знамением.

– Монашка! – выпалил он, округлив глаза. – Сестра милосердия. Она прибыла из Франции. Кроме нее, с корабля сошли на берег монахини, чтобы из Эдинбурга добраться до Лондона. Так вот, никто не видел, куда она исчезла. Верно, ее выкрали, а потом убили. Нашли бедняжку ночью в грязном закоулке уже мертвую. – Бруно был потрясен случившимся и явно сочувствовал девушке.

– Над ней надругались? – Во мне говорил профессиональный интерес.

– Чего не знаю, того не знаю. – Он то ли действительно не знал, то ли оскорбился моим вопросом.

Правда, его вид свидетельствовал в пользу банальной физической усталости, что было неудивительно, если он не спал ночами.

– Мадам, простите, но мне пора, – сухо сказал он и вышел, отвесив поклон, словно и не было здесь никаких страшных рассказов.

Усевшись на кушетку, обитую бархатом, я попыталась оценить ситуацию трезво. Вне сомнений, мне это не удавалось: я никак не могла предположить, что жизнь публичного дома содержит столько тайн, подчас страшных. Жизнь кипела здесь и днем, и какая жизнь! Значит, мадам Жанна и Джейми недаром беспокоились за меня.

Оглушительный стук заставил меня подняться. Казалось, что дверь тотчас же разлетится на куски – такой силы он был. Стучавший не стал утруждать себя ожиданием и распахнул дверь настежь; это был красивый мужчина, привыкший распоряжаться. Он начал сыпать словами, произнося их со значительным акцентом, видимо, выговаривая мне за задержку.

– Мадам Жанны здесь нет. – Я не понимала, что он говорит, и решила направить гостя сразу к ней.

Акцент выдавал в нем иностранца, скорее южанина. Темноволосый, чернобровый, стройный и молодой, он был очень привлекателен, а строгость придавала ему неотразимость. Мой ответ раздосадовал его, и он собирался дать мне отповедь, как тут что-то произошло.

Страх, удивление, благоговение смешались воедино и отразились на его лице. Он побледнел.

– Миледи! – Неожиданно он пал на колени передо мной и, обхватив мои ноги, ткнулся мне в межножье.

– Что вы делаете?! – пытаясь высвободиться, вскричала я. – Отстаньте немедленно! Я не проститутка. Уйдите!

– Миледи! – не унимался он. – Бог явил чудо! Это вы! Вы снова с нами, вы здесь!

Блистая улыбкой – она была прекрасна, – он восхищенно смотрел на меня, не пряча слез. Я растерялась от такой пылкости, сочтя, что мужчина принял меня за кого-то другого, но, всматриваясь, узнала, кто этот незнакомец.

– Да это ты, Фергюс! – обрадовалась я узнаванию. – Фергюс, брось стоять на коленях, дай-ка я полюбуюсь на тебя.

Он послушно вскочил и принялся обнимать меня. Я с радостью последовала его примеру, хотя и не могла обнять его так крепко, как он меня, и прижималась к Фергюсу, трогая ладошкой его могучую спину. Последний раз мы виделись перед Каллоденом. Тогда он был десятилетним мальчиком, сейчас же передо мной стоял мужественный парень с бородкой.

– Миледи, это вы? Вы не призрак, не чудитесь мне?

– Это я, Фергюс, тебе не кажется, – счастливо рассмеялась я.

– Милорд знает о вас?

– Я видела его сегодня утром.

– О!

Он выпустил меня из объятий, что-то соображая.

– А… Что же…

Фергюс смешался.

– Говори, не стесняйся, я не обижусь.

– Фергюс, ты здесь! А я ищу тебя.

Джейми заслонил собой дверной проем. Найдя Фергюса, он не ожидал найти меня, и теперь его брови ползли вверх.

– Здесь не нашлось других платьев? – резонно поинтересовался он, тут же забыв свой вопрос. – Фергюс, немедленно уходим: бренди в восемнадцатом проходе, а за мной увязались акцизные чиновники.

Фергюс, слушаясь приказа, убежал вслед за Джейми. Я снова слушала звук отдаляющихся шагов.

Мне вовсе не хотелось оставаться одной, отсиживаясь в спокойном месте, – я желала быть там, где был Джейми, хоть это было рискованно и небезопасно. Красноречивая сорочка не могла служить одеждой, поэтому я подыскала себе в комнате портнихи большую шаль в розоватых штокрозах.

Вчера, ясное дело, я не осматривалась даже в самом борделе, не говоря уже о том, чтобы обращать внимание, где находятся черные выходы или какие-либо потайные двери, ведущие, например, на соседние улицы. Впрочем, понять, где главная улица, было легко – там был шум и гомон голосов. Значит, восемнадцатый проход, о котором говорил Джейми, находился на задворках, следовательно, мне нужно идти в сторону, противоположную главной улице. С другой стороны, я могла и ошибаться, если принять во внимание особенности застройки шотландской столицы: Эдинбург был полон различных крыльев, флигелей и пристроек, а стены домов не были ровными. Таким образом можно было экономно использовать имеющееся пространство – в изобретательности горожанам нельзя отказать.

Слушая, как грохочут бочки по мостовой, и думая, куда в таком случае нужно идти, я стояла под лестницей. Откуда-то взялся сквозняк – оказалось, ветер дул из открытой двери кухни.

Ее открыл мужчина, смотревший на меня во все глаза. Вскоре он заулыбался и вцепился мне в руку на уровне локтя.

– Не спится вам? Ну да, куда уж там. Но вообще ваши дамочки выходят много позже. Слишком рано для вас.

– А как же изречение «Кто рано ложится, тот рано встает»? – пыталась увернуться я и словом, и рукой.

– Не знаю таких изречений.

Он оскалился, показывая плохие зубы.

– Ну-у-у… Это американская поговорка. – Цитировать Бенджамина Франклина было неудачной мыслью: верно, его здесь никто и не читает, а то и слыхивать не слыхивали. Впрочем, его работы могли были быть еще не опубликованными.

– Строишь глазки, девочка? Не трудись, я знаю – ты здесь по ее приказу. Хочешь запудрить мне мозги, пока там обделывают делишки, да?

– По чьему приказу?

– По приказу мадам, чьему же еще! – мужчина повертел головой. – Где она сейчас, не скажешь?

– Откуда же мне знать. Я пойду, пустите. – Он все еще держал меня за руку, намереваясь куда-то утащить.

Мои надежды высвободиться были напрасными. Здоровяк ухватил меня за плечо и горячо зашептал:

– Кошечка, я знаю, ты любишь звонкие монетки. Поможешь мне? Мы накроем контрабандистов и получим награду, процент от того, что будет при них. Неплохой куш, скажу я тебе. Об этом будем знать только мы с тобой. – Я чувствовала запах из его рта. – Так что, киска? – Он пихнул меня под бок; под подобием моей одежды стал виден сосок.

Я призадумалась.

«За мной увязались акцизные чиновники», – всплыли в памяти слова Джейми. Стало быть, меня держит служитель короны, борец с контрабандой. И он настроен решительно. А Джейми… В случае поимки Джейми ждут столб позора, ссылка, порка и тюрьма – то есть все те кары на его голову, о которых он говорил мне так легкомысленно.

– Звонкие монетки? Куш? Я не понимаю… – прикинулась я глупышкой. – Да пустите же!

«Он явился не в одиночку. Сколько же их может быть и где?»

– Пусти же, – сказал кто-то позади нас.

Мы разом оглянулись и поразились увиденному. Китаец целился из внушительного револьвера в чиновника, смотря на нас с лестницы. На нем была пижама небесно-голубого цвета.

– Это не грязная девка. Это уважаемая жена, госпожа. – Он моргал и щурился, но говорил спокойно.

Чиновник не ожидал такого и оцепенел, тараща глаза на странного человечка в пижаме. Посмотрев на меня, он хмыкнул.

– Жена? Она жена тебе?

Китаец услышал «жена» и кивнул.

– Да, она жена. Пусти.

Противник мистера Уиллоби был слишком удивлен, чтобы заметить гнев в глазах китайца, но я видела, как тот угрожающе щурится.

Страж закона еще сильнее сжал мою руку, не желая уступать:

– Знаешь что…

Это были его последние слова. Мистер Уиллоби не стал больше ждать и выстрелил, считая, что церемония окончена.

Звук выстрела был громким, но поднявшийся визг был еще громче. Наверное, визжала я – мне плохо удавалось что-то соображать. Лестницу накрыло дымом от пороха. Акцизный сборщик удивленно захлопал глазами, отступая назад. На его груди появилось и все увеличивалось пятно крови.

Я вспомнила свои врачебные обязанности и схватила его под руки, чтобы он не упал, укладывая на лестницу. Население публичного дома, заслышав выстрел и шумиху, высыпало из комнат посмотреть.

Также были слышны торопливые шаги, грохотавшие по ступенькам. Сюда несся Фергюс, держа пистолет. Наверное, он пришел из подвала.

– Миледи! – Он видел, что я сижу с раненым, держа его голову на коленях. – Это вы? Что вы сделали?

– Я? – Меня накрыло возмущение: почему я должна отвечать за их грязные разборки? – Я ничего не сделала, спроси у китайца, что стряслось.

Я кивнула на мистера Уиллоби. Тот спокойно смотрел на нас, положив пистолет в ногах.

Фергюс чертыхнулся по-французски. Судя по свирепому выражению лица, он хорошо прошелся по персоне мистера Уиллоби и по его родственникам. Взбежав по ступенькам, он встряхнул китайца. Левая рука Фергюса заканчивалась блестящим металлическим крючком.

– Фергюс!

Я даже оставила попытки помочь перевязать рану чиновника шалью.

– Как… что… – Я не могла сформулировать вопрос. Как было спрашивать о таком?

– Миледи? – поначалу не понял вопроса он. Но, поймав мой взгляд, добавил: – А!.. Как-как – англичане, канальи, будь они прокляты! Но, миледи, у нас мало времени, давайте поспешим. А ты шуруй вниз!

Он опять тряхнул мистера Уиллоби, наставляя его на путь истинный, и поволок его вниз, пнув в придачу. Звуки указывали на то, что мистер Уиллоби считает своей умной головой ступеньки, не успев сгруппироваться и принять вертикальное положение.

Фергюс тем временем занялся раненым – он поднял его голову за волосы и спросил:

– Сколько вас? Ну-ка, свинья, говори, иначе тебе конец!

Он зря старался: едва ли можно было что-то выудить у умирающего. Честный служитель короны на последнем издыхании смог ухмыльнуться и шепнуть:

– Мне повезет… я увижу… тебя в смоле ада.

Он закашлялся и залился алой кровью, умерев с ухмылкой на губах.

Кто-то еще бежал по лестнице. На этот раз вернулся Джейми, вбежав к нам через подвал, но, увидев мертвого, он остолбенел.

– Англичаночка, боже мой, что это? – Он уставился на меня.

– Это не миледи, это та желтая блоха. – Фергюс помог мне, кратко сообщив Джейми, кто виновник происшествия. Он взял пистолет и спрятал его, а мне предложил правую руку. – Пойдемте, миледи.

Джейми быстро раздал указания.

– Я сделаю все сам. Фергюс, иди туда, – он указал на холл. – Сигнал привычный. Оружие припрячь до времени.

Фергюс послушно скрылся в направлении холла.

Джейми замотал труп в шаль, стараясь не слишком пачкать лестницу, но это уже было запоздалыми мерами: большая часть крови и прочих выделений из трупа попала на мою одежду, так что я вся была вымазана, как подобает заправскому хирургу.

– Кажется, он мертв! – крикнули сверху.

Наверху стояли девушки известного поведения. Сейчас, снизу, они, одетые в полупрозрачные одежды, казались херувимами, наблюдавшими за земными заботами.

– Быстро по комнатам! – гаркнул Джейми.

Это возымело действие, потому что фальшивые херувимы с визгом исчезли.

Джейми еще раз бросил внимательный взгляд на лестничную площадку – ничего ли не осталось, что может навести стороннего зрителя на размышления о бренности жизни? Но нет: все осталось на моих шали и сорочке.

– Пошли.

На лестнице было полутемно, а ближе к подвалу царила тьма. Я ждала пыхтевшего Джейми.

– Давай к дальней стороне! Там ложная стена. Возьми меня за руку, – распоряжался он.

Здесь не было ни лучика света, а после того как дверь наверху закрылась, вовсе было темно и страшно. Джейми же, видимо, был здесь не раз, потому что он со знанием дела, даже не на ощупь, а по памяти, шел по подвалу, вовремя предостерегая меня, куда повернуть, чтобы не натолкнуться на бочки. Несколько бочек я все-таки посчитала лбом. В нужном месте он остановился.

Я потрогала стену – она была сырой и холодной.

Джейми громко проговорил какую-то фразу – должно быть, гэльский аналог арабского заклинания «Сезам, откройся». Вслед за этим стена разверзлась и открыла взору маленький проход, постепенно увеличивающийся в размере. Слабый лучик света стал щелью, затем все расширялся, и наконец открылась дверь. Итак, стена была просто маскировкой, очень умелой: деревянную дверь облицевали камнем.

– Англичаночка, все хорошо?

Подвал был не так темен, там будто даже горели свечи, маня слабыми огоньками.

– Холодновато у вас. – Мне было очень холодно, но держалась я мужественно. – Еще я вся в крови, но это же нестрашно, правда?

– Жанна! – На зов Джейми одна из фигур, маячивших в конце подвала, приняла очертания мадам Жанны и явилась перед нами.

Джейми коротко посвятил ее в тайну исчезновения королевского слуги. Я не могла видеть ее лица, но по восклицаниям ее чувства были ясны.

– Horreur! Ужас! Что вы! Мертв? У меня в доме! Есть свидетели?

– Не знаю насчет свидетелей, но он убит, – спокойно констатировал Джейми. – Я сделаю все, чтобы вы оставались вне подозрений. Мы все расскажем вам, а пока идите к себе. Так будет лучше.

Спокойствие Джейми передалось ей, она смогла понять, что все худшее уже случилось, поэтому нужно подчиниться приказаниям шотландца. Тот держал ее руку, и это вконец успокоило ее. Она собиралась было уйти, когда Джейми остановил ее:

– Мадам Жанна! Прошу вас, позаботьтесь, чтобы моя жена смогла одеться в приличное платье, а не ходить в сорочке. Если ничего нет, можно попросить Дафну одолжить платье – у нее похожий размер.

– Платье?

Мадам Жанна плохо видела меня в потемках, и я шагнула вперед, чтобы она воочию убедилась в плачевном состоянии моего убранства.

Увидев кровь и прочие вещи, мадам торопливо перекрестилась, кивнула и исчезла через очередную дверь.

В подвале было холодно, и я стала дрожать. Переживания также сказались на моем состоянии, и хотя я была врачом и вид крови был мне не в новинку, а умирающие были моими пациентами, которым я столько лет пыталась помочь по мере сил, это плохо подействовало на меня, никогда не бывшую брезгливой. Скорее даже я реагировала так на все эти события именно потому, что была врачом и все происходящее так напоминало мой больничный быт.

– Пошли, англичаночка. Вымоешься. – Джейми отвлек меня от мрачных мыслей, тронув меня за поясницу.

Да, его касания волшебным образом действовали на женщин, успокаивая их и даря спокойное осознание безопасности.

– Вымоюсь? Где? В бочке с бренди?

Джейми рассмеялся.

– Да нет, без излишеств – в обычной воде. Здесь есть… подобие ванной. Правда, вода холодная, так что будь осторожна.

О да, вода была обжигающе ледяной.

– От-откуд-да у вас это? С Северного полюса?

Импровизированная ванна наполнялась из трубы, вделанной в стену. Ужасающего вида затычка, в грибках и плесени, замотанная такой же тряпицей, закрывала трубу, когда вода не была нужна.

Я не захотела долго наслаждаться ледяной струей и отдернула руку. Полотенцем мне служила все та же рубашка, хранившая теперь следы всевозможных жидкостей.

Джейми поставил лохань, долженствовавшую быть ванной, и сообщил:

– Вода с крыши – там стоит бак, где собирается дождевая вода. Сделано мастерски: сточная труба проходит сбоку здания, а мы пристроили к ней свою, так что труба от бака находится внутри сточной.

Да, это могло быть предметом гордости на то время, но Джейми просто распирало, и он так надулся, взирая на меня, что я засмеялась:

– Да, ничего не скажешь, мастерски! Но зачем это устройство? Для чего столько стараний?

– Для нашего дела. Мы разбавляем таким образом спирт, – принялся объяснять он. Теперь я начала смутно понимать, что происходит в подвале и для чего стоит множеств пузатых бочек, вокруг которых суетятся люди. – Мы покупаем чистейший спирт. Намеренно, потому как, если он очень крепкий, он занимает мало места и его легко перевозить с места на место. Так к нам попадает спирт самой высокой крепости, а мы разбавляем его чистой водой. И зарабатываем, ведь качество товара отменное.

Джейми набрал воды в лохань, оттолкнул ее подальше и заткнул трубу.

– Встань где-нибудь здесь. Сейчас как раз занимаемся спиртом, я не хочу перекрывать доступ к трубе.

В самом деле, к нам подошел какой-то мужчина, набирая воду в бочку, но только кивнул Джейми и посмотрел на меня.

Чтобы никто не мог видеть меня, я сделала ширму из пустых бочонков и стала глазеть на лохань, наполненную пусть очень чистой, но очень холодной водой. Джейми принес мне свечу, но она, разумеется, не могла разогнать тьмы, таившейся в глубинах лохани. Я вспомнила свое купание в душистой ванной, где теплая вода текла прямо из крана, и подумала, что блага цивилизации можно оспаривать только тогда, когда они есть.

Джейми вытащил из рукава носовой платок – правда, он был внушительных размеров – и стал рассматривать его, думая, стоит ли предлагать его мне.

– В любом случае твоя сорочка более грязная. – Он вручил мне платок, ставший губкой, и отправился к людям, занятым работой, – он не оставлял никого своим вниманием.

Это было самое рискованное омовение в моей жизни: температура воды была еще ниже, чем температура подвала. Ткань намокла и холодила руку, а потом и все тело, когда я стала водить ею по себе.

Моясь, я думала о том, что может происходить в борделе. К холоду воды прибавился холод страха. Что, если мадам Жанна сейчас общается с нагрянувшей полицией? Здесь, в подвале, был свой мир, кипела работа, все были заняты делом, даже я сейчас, но так было потому, что нас отделяла от внешнего мира стена, точнее дверь, замаскированная под стену. Это создавало иллюзию безопасности, но что будет, если кто-нибудь узнает о тайной стене? Мы могли попасть сюда только через этот тайник, и если его перекрыть – нам не выбраться. Когда явятся представители власти, они увидят, что мы тайком делаем контрабандный бренди, прячась в подвале публичного дома, да еще и убив акцизного чиновника.

То, что один из слуг короны отправился по делам и внезапно пропал, не могло остаться незамеченным. Его, конечно, будут искать и найдут, а вместе с ним и нас… Моему воображению рисовались страшные картины – как толпы стражников врываются в бордель, как распугивают девиц, как хватают их и тащат на допрос, как те в слезах рассказывают, как выгляжу я, и мистер Уиллоби, и Джейми… Невольно я посмотрела на мертвеца, но он не шевелился, конечно же.

О мистере Уиллоби тоже ничего не было слышно. Наверное, он снова напился и лежит под одним из бочонков.

– Держи, англичаночка. А то под твой стук зубов я скоро начну приплясывать.

Джейми принес мне бренди в кружке. «Очевидно, так поступают псы-спасатели в обители Святого Бернарда», – подумала я, беря протянутую кружку.

Она была полна, и мне не хотелось пролить ни одной капли, так что пришлось взять сосуд в ладони. Огненная струя вошла в меня, обжигая горло, небо и язык, но внутренности уже почувствовали тепло, начавшее распространяться по телу. Чувствовать, как задубевшее тело снова становится теплым, как бренди жжет желудок, будто туда попал горячий уголек, как напиток извивается внутри меня, даря тепло, растекающееся по всем моим членам, было чудесно.

– О, как хорошо. – Я оторвалась от кружки, но только для того, чтобы вдохнуть воздуха, иначе перехватывало дыхание. – Это тот легендарный неразбавленный спирт?

– Нет, англичаночка, – рассмеялся Джейми, – тот легендарный сразил бы тебя наповал. Давай допивай, отставляй лохань и надень что-нибудь.

Выполнить последнее распоряжение было тяжеловато, но я честно заканчивала мыться, то есть размазывать по себе грязь не совсем чистым мокрым носовым платком. Делая это, я не могла не смотреть на Джейми и видела ответный взгляд, но он был омрачен раздумьем. Джейми хмурил рыжие брови, оценивая сложную ситуацию, в которой мы – а он прежде всего – оказались. Что ни говори, а мое возвращение прибавило хлопот к его и без того суетливой эдинбургской жизни. Мне хотелось знать, о чем он размышляет, и я спросила напрямик:

– Джейми, что у тебя на душе?

Темная вода в лохани красиво блестела в свете свечи, а прибавившаяся к ней кровь сделала воду еще темнее и таинственнее.

Джейми взглянул на меня, и его лицо, сколько можно видеть в свете свечи, прояснилось.

– Ты так красива.

– Ну, если ты считаешь, что женщину очень красит гусиная кожа, то да, я согласна с тобой. – Я захотела отпить еще бренди.

Джейми радостно оскалился.

– О, англичаночка, я единственный шотландец, который реагирует на ощипанную гусыню подобно гусю.

Он так рассмешил меня, что я чуть не захлебнулась напитком. Нервное напряжение этого дня разрядилось.

Джейми догадался снять с себя камзол и укутать меня в него. Я прижалась к нему, дрожа от холода и задыхаясь от возбуждения.

– Когда видишь гусятинку, так и представляешь ее лежащей на блюде. Тяжело соблюдать приличия, – шептал он мне, растирая мою кожу. – Молчи, все будет в порядке.

Я благодарно прижалась к нему.

– Со мной все в порядке, спасибо. Но я отчасти виновата в его убийстве: мистер Уиллоби подумал, что акцизный чиновник пристает ко мне, и убил его. Так что это из-за меня.

Джейми выдохнул носом воздух.

– И да, и нет. Мистер Уиллоби вряд ли бы фантазировал. Впрочем, это не твоя вина, потому что в пьяном виде он за себя не отвечает. Уж поверь, я насмотрелся его выходок, впору за голову схватиться. Он всегда такой, когда напьется. Не кори себя.

Вдруг он помрачнел, вспомнив одно из слов, произнесенных мной.

– Как сказала? К тебе приставал акцизный чиновник?

– Ну да.

Джейми отпустил меня, почти отталкивая, схватил свечу и ринулся к трупу, лежащему под окровавленной шалью.

– Посвети.

Поскольку я последовала за ним, он передал мне свечу и встал на колени, отбрасывая шаль.

Частью моей профессии были мертвецы, поэтому я оставалась спокойной, не голосила и не падала в обморок. Конечно, смотреть было не на что: незакрытые веки, закатившиеся глаза, отвисшая челюсть и восковая бледность, в конце концов, кровь. Джейми что-то бормотал, глядя на труп.

– Что такое?

После ледяного обтирания мне думалось, что я обречена навсегда чувствовать только холод, но бренди, а теперь и плотный камзол Джейми, хранивший тепло мужского тела, заставили меня сменить свое мнение.

– Он не занимается акцизными сборами, – мрачно констатировал Джейми. – Я их всех знаю, всех акцизников, всех таможенников и сборщиков налогов. Этого парня я не знаю. Он не принадлежит к их братии.

Сообщив эти наблюдения, он стал шарить по телу убитого в поисках подтверждения своих наблюдений. Но мужчина не имел при себе ничего, кроме перочинного ножика и книжицы в самодельной обложке из красной бумаги.

– «Новый Завет», – удивилась я.

Джейми тоже не ожидал такой находки.

– Да, согласись, что обычный человек не берет Святое Письмо, идя в бордель.

Он вытер книжечку, испачканную кровью, о шаль и накрыл лицо умершего.

– Это все наши находки. А ведь акцизный соглядатай или таможенный чиновник обязан иметь при себе верительную грамоту, иначе он не может производить обыск и арестовывать товары. Погоди, а почему ты называешь его именно акцизным чиновником?

Я завернулась в камзол, вспоминая ход мыслей, приведших меня к такому выводу.

– Он говорил, что я послана, чтобы отвлекать внимание, специально. Спрашивал о мадам Жанне. Говорил о том, что за конфискованный товар донесшему полагается награда, да, предлагал донести вместе с ним и получить процент, – пояснила я, видя, что Джейми заинтересованно слушает. – Вот я и подумала – кому как не чиновнику такого рода этим заниматься. А когда пришел мистер Уиллоби, все и решилось.

Джейми кивал, но думал о чем-то своем.

– Теперь отчасти проясняется. Конечно, мы не узнали, кто он, зато знаем теперь, что это не чиновник и не служитель короны. Я тут было подумал, что все нарушилось, но нет, слава богу.

– Нарушилось?

Он блеснул улыбкой.

– Видишь ли, англичаночка, я договорился с главным таможенным надзирателем округа.

Чего-чего, а такого я от него не ожидала.

– Как договорился?

Джейми недоумевал, что здесь можно не понимать, и раздраженно отрубил:

– Да, я дал ему взятку. Подмазал.

– Не сомневаюсь, что львиная доля дел в Эдинбурге сопровождается этой нехитрой деловой процедурой, – сухо отозвалась я, в то же время входя в его положение.

Губы Джейми дернулись.

– Таможенный надзиратель – известный тебе сэр Персиваль Тернер. Мы, если хочешь, достигли полюбовного соглашения и теперь работаем в связке. Если бы кто-то из его людей появился здесь, я бы встревожился.

– Ну допустим. – Все было так запутанно, что мне потребовалось время, чтобы соотнести встречу в таверне с тем, что я видела здесь, чтобы воссоздать хотя бы приблизительную схему деловых операций Джейми. – Хорошо, почему же ты говорил Фергюсу, что за тобой гонятся акцизные чиновники? И вообще, почему здесь все суетятся, как куры, увидевшие лиса?

– А, вот ты о чем.

Джейми потрогал мою ладонь, и я забыла, что мы стоим возле человека, лишившегося из-за нас жизни.

– Мы договорились кое о чем, в том числе и о том, что сэр Персиваль время от время будет вести себя как предписывает ему лондонское начальство, то есть накрывая контрабандистов и поставляя в Англию захваченный бренди. Таким образом мы работаем в паре: он помогает мне зарабатывать, я помогаю ему держать лицо. Для этого мы поступаем хитро: Уолли и ребята привозят с побережья две подводы, на одной бренди самого лучшего качества, а на другой просто прокисшее вино. В него мы доливаем еще парочку анкеров спиртового пойла, чтобы пах как бренди. Дальше я встречаю их у городской черты, и мы въезжаем в город и, конечно, попадаемся на глаза таможне. Надзиратель выезжает на объезд; с ним отряд драгун. Ну а там ясно что: мы бежим, они в погоню, шум, гам, крик. Через время в маленьком проулке главная подвода сворачивает, а Уолли бросает ту муть и еще какое-то время улепетывает что есть мочи. Представляешь, как хорошо? Он убежал, зато солдаты получили винище. О, в отчетах это будет прекрасно…

Тут Джейми надулся и стал говорить громко, как законник:

– Контрабандистам удалось бежать, хотя доблестные солдаты его величества преследовали их по пятам. Подвода незаконно доставленного в город спиртного стоимостью шестьдесят фунтов десять шиллингов захвачена отрядом драгун. Здорово придумано, а?

– Да, неплохо. Выходит, ровно в десять утра мадам Жанна…

– Да, – перебил меня Джейми. – В десять утра она должна была открыть дверь и поставить скат из досок, чтобы мы сгрузили бочки, – так быстрее, ведь в любой момент могут нагрянуть, ты понимаешь. Я был вынужден дважды объезжать вокруг заведения, иначе драгуны попали бы прямо на нее, а этого нельзя допускать ни в коем случае, потому что сэр Персиваль, конечно, не посвящал солдат в наши тайны и они могут поступать, как положено по закону.

– Мадам Жанна узнала нехорошие вещи. – Я вспомнила о рассказе Бруно и передала его Джейми, не знавшего о серийных убийствах в Эдинбурге.

– Бедняжка…

Я снова почувствовала себя неуютно, передавая все детали этой печальной истории. Джейми обнял меня, но его поцелуй был невнимательным – моего мужа занимал убитый мистером Уиллоби человек.

– Мы не знаем, кто это, но кем бы он ни был, следует убраться отсюда. Я не думаю, чтобы у него были сообщники, но осторожность не помешает.

– Разумеется.

Камзол, которым одарил меня Джейми, достигал мне до колен, но под ним на мне ничего не было. Я не могла не замечать взглядов, которыми меня награждали работники подвала, и мне было не по себе.

– Мы пойдем в печатню?

Не хотелось задерживаться у мадам Жанны дольше, чем того требовалось. К тому же мы наделали шуму в ее доме.

– Пока не знаю. Может, на время.

Джейми полностью погрузился в свои мысли. Он механически прижал меня к себе на секунду, давая понять, что помнит о моем присутствии, но должен отвлечься от меня для моего же блага, отпустил и стал ходить по темному подвалу, опустив рыжую голову.

– А куда ты дел Эуона?

Он, видимо, не думал о друге, потому что секунду рассеянно моргал, вспоминая, о ком я говорю, но потом ответил:

– А… Я отправил его по тавернам над рыночной площадью – нужно навести кое-какие справки. Да, нужно встретиться с ним. – Последнюю фразу Джейми произнес так, будто записывал либо приказывал себе запомнить еще одно дело.

– А я видела и паренька, его сына. – Это должно было заинтересовать Джейми, и я нарочно сообщила ему это.

Джейми послушно поддался на провокацию:

– Он был здесь? Когда?

– Был. Когда ты уже ушел, прошло где-то четверть часа. Искал тебя, между прочим.

– Боже, благодарю Тебя за Твои милости! – Джейми дурашливо и слегка растроганно тронул свой роскошный хвост. – Я бы не смог объяснить отцу, что его сынок, этот длинный тощий отпрыск Мюрреев, делает здесь.

– А что же все-таки он здесь делает?

– Да я ума не приложу! Ему нужно было… ладно, потом. Есть дела поважнее.

Джейми опять ушел в свои мысли, но внезапно спросил о пареньке:

– Он сказал, куда идет? Маленький Эуон.

Я помотала головой, кутаясь в камзол. Джейми снова мерил шагами подвал.

Вода из лохани уже была вылита, я перевернула свою бывшую ванну и уселась на нее. Поразительно, но здесь, во всей этой кутерьме, среди убийств, угроз мне лично и всего того, что угрожало Джейми, где, казалось бы, нужно призывать на помощь все свое мужество, чтобы не потерять голову, я была счастлива, по-дурацки счастлива. Я не могла никак помочь Джейми, поэтому делала то, что умею и что давно мне нравилось, – смотрела на него. За все время, пока я находилась в Эдинбурге, я не могла рассмотреть как следует, а очень хотела это сделать.

Мыслями он был не здесь, но он не стоял на месте, рассекая воздух мощным телом, и мне нравилось изучать его уверенные движения. Кудри Джейми в неверном освещении подвала казались полосатыми: там чередовались золото и темные полосы, как у тигра.

Двумя пальцами он поскреб штаны, и я умилилась: он до сих пор делал это, как двадцать лет назад, всегда правой рукой, всегда один и тот же жест. Этот случайный жест напомнил мне, что, в сущности, наше расставание длилось день, и вот уже закатное солнце освещает наши склоненные головы – мы снова вместе.

Джейми почувствовал мое состояние и повернулся ко мне.

– Уже теплее, англичаночка?

– Не очень, но нестрашно, не умру. – Я подошла к нему, просунула свою руку под его рукой и стала сопровождать его. – Что придумал?

Он ухмыльнулся.

– Ничего. Мне хочется дать ответ на все вопросы сразу, а их набралось с полдюжины, так что я бессилен. Ну вот, к примеру: малыш Эуон там, где я наказывал ему, или нет? Как узнать?

Я остановилась.

– Где же ты наказывал ему быть?

– В печатне, – Джейми произнес это с нажимом. – Но мы с Уолли ждали его утром, а он не пришел. Куда же он делся?

– С Уолли? – удивилась я. – Выходит, когда Эуон-старший пришел сказать, что сорванец удрал из Лаллиброха, ты знал об этом уже давно?

Джейми смущенно потрогал нос.

– Знал… Я пообещал ничего не говорить его отцу – мальчик хотел объяснить все сам, когда доберется домой. Но не думаю, что отцовская рука с ремнем от этого дрогнет.

Младший Эуон хотел быть с дядюшкой Джейми, а потому самостоятельно отправился в Эдинбург. Родители ничего не знали об этом, и Джейми быстро раскусил племянника, но не стал прогонять его. Отправиться домой вместе с мальчонкой не находилось возможности.

– Он-то может и сам добраться, я в нем не сомневаюсь. – Джейми хотел быть строгим дядюшкой, но тем не менее улыбался, вспоминая о пареньке. – Это хороший мальчик. Но видишь ли, есть такие люди, которые сами редко что-то предпринимают, зато все события крутятся вокруг них, а они наблюдают.

– Кажется, я понимаю. Не думала раньше об этом, но раз ты сказал… Я сама такая.

Джейми заразительно расхохотался.

– Да, англичаночка, черт возьми, ты права! Это, похоже, одна из причин, почему я так люблю этого мальчонку: он слишком напоминает тебя.

– Угу, и мне – тебя.

Джейми не был польщен сравнением и перевел разговор на другое.

– Когда Дженни узнает, где был ее сын, она переломает мне ноги. Будем надеяться, что засранец не расскажет всех подробностей о своем замечательном путешествии.

– Будем надеяться, что он вернется домой целым и невредимым. – Я представила себе, как четырнадцатилетний парень в одиночку бродит по большому городу, где полно воров, пьяниц, проституток, контрабандистов и нечистых на руку чиновников.

Да еще и Изверг! Этого только не хватало.

– Повезло, что он парень. Ребят Изверг не убивает, его интересуют только девушки, – произнесла я.

– Зато парни интересуют множество других пройдох. Теперь у меня Эуон и ты, и я буду благодарить Бога, если не стану вконец седым, пока буду разбираться со всем этим.

– Я? – Я удивилась: неужели я похожа на четырнадцатилетнюю девушку? – Ты можешь не волноваться за меня.

– Да что ты говоришь! – Джейми с осуждением посмотрел на меня. – Не волноваться за тебя? Да? Скажи, как я могу не волноваться, когда ты утром ждешь завтрака в постели, а час спустя сидишь в прозрачной сорочке вся в крови и держишь на коленях труп! А сейчас ты вообще голая и те пятнадцать, вместо того чтобы заниматься спиртом, судачат, что за шлюху я откопал. Что им говорить?

Он сунул руку в волосы.

– Кровоточащие раны Христовы! Я должен через два дня быть на побережье. Как мне оставить тебя в городе? Мало того, что здесь всякие изверги, так еще и большая часть людей принимает тебя за проститутку. И вообще…

Он так отчаянно тормошил шевелюру, что зеленый шнурочек, собиравший его хвост, лопнул, и огненно-рыжие кудри рассыпались по плечам. Я заулыбалась, Джейми вначале дулся и нервничал, но тут же тоже улыбнулся.

– Ладно. Как-нибудь разберемся.

– Я точно знаю, что ты разберешься. – Я встала на цыпочки, чтобы пригладить его волосы.

Силы, притягивающие полюса магнитов, влияют и на людей, и он, наклонившись, поцеловал меня.

– Я все забыл.

– Что все?

Он был мягким и теплым, а лучшего тепла, чтобы согреться, мне не требовалось.

– Все, вообще все. – Я очень плохо слышала его, потому что он прижал губы к моим волосам и говорил шепотом: – Радость. Беззаботность. Ласку. Страх. Страх больше всего.

Он встал так, чтобы не касаться носом моих локонов, и теперь говорил громче.

– Мне так давно не было страшно. За себя я не боялся. А теперь снова боюсь, потому что мне снова есть что терять.

Я посмотрела ему в глаза – глубокая вода во тьме. Он обнимал меня, а затем поцеловал, и бездонная вода обрела дно.

– Пошли, англичаночка. – Он взял меня за руку. – Я представлю тебя ребятам как жену. Все остальное потерпит.