Да, это дико раздражает. Вот честно. Даже меня. Даже после пустырника и валерьянки. Даже в сочетании. Даже больше, чем закатывание глаз до позвоночника – подростки это умеют. У них иногда белки вместо глаз, как у зомби. Страшное зрелище, если что. Они все время в наушниках – проводных, беспроводных. Доораться можно, но приходится прилагать усилия. Я с детьми договаривалась, что хотя бы один наушник будет сдвинут с уха. Я тоже смотрю сериалы с одним наушником, чтобы слышать, когда они придут домой, и открыть им дверь. Просто проявить уважение. Если я захожу в комнату, значит, нужно снять оба наушника. Вдруг я скажу что-то важное? Я тоже снимаю наушники, когда мой муж заходит на кухню и растерянно спрашивает, включил он чайник или нет. Для меня это не важно, а для него очень даже. Можно же проявить уважение! Я же не закатываю глаза и не превращаюсь в зомби! Спокойно снимаю наушники и включаю чайник. Так что и дети могут потерпеть.

С сыном однажды было еще веселее. Когда я собиралась прочитать ему лекцию о правильном поведении подростка в разговоре с матерью, оказалось, что он задремал. Вася умел засыпать в любое время, в любом месте. Чуть ли не с открытыми глазами. Я тоже иногда делаю вид, что сплю, хотя в это время смотрю соцсети или новости. Но официально я сплю, дверь закрыта, свет в комнате выключен. Мне кажется, любому человеку нужны эти минуты для новостей, музыки, фильмов, не важно чего. Минуты, во время которых его точно никто не побеспокоит. Железобетонно. Никто не войдет в комнату… Но наушники, боже, как же это раздражает. Я не могу орать, у меня несмыкание связок, официальный диагноз. Из-за этого и голос с хрипотцой. Я несколько раз выступала на больном горле, и все, сначала онемела, а потом начала говорить на четыре тона ниже моего прежнего голоса. Поэтому музыку в наушнике точно не переору. Убью молча, чтобы сохранить голосовые связки. Мои дети это быстро поняли, поэтому научились сдвигать наушники на шею еще до того, как я стучалась в дверь. Они не слышали, как я иду, но чувствовали мое приближение. Очень понятливые дети оказались.

Наушники – это не всегда весело. Однажды, это было несколько лет назад, мне позвонила давняя знакомая, которая хотела узнать про школы-интернаты. Отчего-то считалось, что я разбираюсь не только в спецшколах, но и во всех остальных. Знакомая, назовем ее Леной, призналась, что беременна. И это счастье. Разница в возрасте у детей пятнадцать лет. Лена боялась, что муж не выдержит нежданного счастья и уйдет. Поэтому хотела сосредоточиться на новорожденном (будет сын) и муже. А старшая дочь, Лиза, вроде как взрослая, может и в интернате пожить. Домой приезжать на выходные. И вообще ей в интернате будет лучше, совсем от рук отбилась. Не учится, вечно в наушниках, слушает не пойми что, огрызается, дерзит. Лена же рассчитывала, что дочь станет идеальной старшей сестрой для младшего брата. То есть, откровенно говоря, нянькой. В планы дочери это точно не входило. И она отгораживалась от всего мира, устроенной мамой гендерной вечеринки с прокалыванием шариков, самой мамы, будто сошедшей с ума на почве долгожданной беременности, отца, который казался отстраненным, только мама этого не замечала. Лиза всегда была в наушниках. Я не помню, чтобы видела ее без них. Лена иногда в припадке материнского гнева пыталась их сорвать. Лиза позволяла. Но потом снова надевала их и ничего не слышала. Да и не видела, уткнувшись в телефон.

Лена рассказала, что после родов пытается снова стать привлекательной для мужа. Новорожденный сын был отослан к бабушке и няне. Лиза не хотела возвращаться из интерната на выходные дни. Лена радовалась, что дочери там нравится, раз не просится домой. А если плачет в трубку, то это тоже нормально, переходный возраст, все подростки рыдают без причины.

Я прекрасно понимала Лизу. Моя мама в очередной раз вышла замуж, как раз когда мне исполнилось пятнадцать. Я и до этого не жила в благополучной семье, это был уже, кажется, пятый по счету брак мамы, но тогда мне стало вдруг удивительно больно. Конечно, я сказала, что рада за нее, что было неправдой. Я не была за нее рада, совсем. Мне хотелось, чтобы она была со мной. И я не считала себя взрослой. Мне мама была нужна, прямо как младенцу. Я ничего не понимала ни в жизни, ни в отношениях, ни в физиологических моментах. От менструаций с прокладками до скачков настроения из-за ПМС. Не знала, что нормально, а что нет. Спросить было не у кого. Потому что моя мама вышла замуж и, кажется, собиралась родить ребенка. У нее не получилось по медицинским показаниям. ЭКО в те времена еще считалось чудом из будущего. Мама была озабочена собой, новым мужем, которому непременно хотела подарить ребенка. Уже имеющийся, то есть я, в ее сферу интересов не вписывался.

А у Лены получилось. С первой попытки ЭКО. И она родила мальчика, как и мечтал ее муж. Вся жизнь теперь крутилась вокруг Лены и ребенка. Тогда-то Лиза и ушла в наушники. Лена считала это счастьем, дочь сидела тихо, не скандалила, не возмущалась. Не бунтовала. А Лиза считала своих родителей монстрами. Мать, зависящую от отца. Отца, требовавшего, чтобы жена родила ему сына, встречала ужинами, свечами и непременно в прозрачном белье. Лиза слышала, как мама, натужно смеясь, включает дурацкую музыку, якобы романтичную. Она слышала, как в соседней комнате мама изображает из себя не пойми кого, чтобы соблазнить собственного мужа. И поклялась себе никогда такого не делать. Ни за что в жизни. Ни за какие коврижки.

Да и коврижки в их семье были так себе. Квартира, в которой они жили, принадлежала родителям мамы, как и дача. Отец вроде как искал себя. В процессе требовал от жены прозрачного белья и наследника мужского пола. И Лене не приходило в голову сказать мужу, что у него, возможно, кукуха поехала. И берега он точно попутал. Лена не хотела второго ребенка, но проходила все, что положено, делала уколы в живот, мучилась от гормональной перестройки. Лиза видела, как мама страдает, насколько ей плохо. И ненавидела за это отца, который в шутку замечал, что мама растолстела, подурнела. Потом Лиза стала ненавидеть отца за то, что он заставил маму это делать с собой, с собственным здоровьем и организмом. Потом ненавидела бабушку с дедушкой, к которым ее отправили, они не вмешивались. Даже бабушка, считавшаяся боевой, резкой, прямолинейной. Она не заступилась за дочь, не вмешалась. А потом Лиза стала ненавидеть весь мир. В ту школу-интернат она не поступила, сознательно завалив все экзамены, которые оказались не такими уж сложными. Но мама или обеспеченные бабушка с дедушкой заплатили за ее обучение и все-таки в этот интернат отправили. При этом все твердили, как ей повезло, престижная школа, впереди лучшие вузы, блестящее образование.

Лизу я случайно встретила в надземном переходе. Если бы не наушники, я бы ее не узнала. Лиза похудела, кажется, вдвое, хотя и до этого была стройной. Сейчас на ней болтались джинсы, толстовка. Она шла, глядя себе под ноги, и оступалась на ровном месте. Я, не сдержавшись, подскочила, взяла Лизу за руку. От руки там тоже почти ничего не осталось. Скелет, обтянутый кожей.

– Привет. У тебя все в порядке? Нормально себя чувствуешь? – спросила я.

– Да, спасибо, все хорошо, – ответила, улыбнувшись, Лиза.

Она меня не узнала. Казалось, она вообще никого и ничего не узнавала. Оглядывалась по сторонам, будто пытаясь понять, где находится и как очутилась в этом переходе.

Позже, уже где-то через год или два, я узнала от общих знакомых, что Лену бросил муж. Что стало с Лизой? Она выпила бабушкины успокоительные таблетки, видимо, пытаясь уснуть. Бабушка спала, поэтому ничего не слышала и только утром нашла внучку в кровати. Лиза была мертва. Почему она это сделала, ни мама, ни бабушка не знали. Все ведь было хорошо. Обычный подросток. Разве что в наушниках все время сидела, не снимая даже ночью. Ничто не предвещало. Благополучная, полная семья.

Муж бросил Лену позже, и это никак не связывали с трагедией. Он просто нашел другую женщину, готовую ходить ради него в прозрачном белье, зажигать свечи и устраивать танцы с бубнами. С одной лишь разницей: новая возлюбленная была на пятнадцать лет моложе Лены. И она обещала родить сына «нормальным» способом, а не через ЭКО. Бывший муж Лены вдруг перестал верить в достижения медицины, а поверил в то, что женщины должны рожать чуть ли не в поле, сами. Без кесарева, с помощью которого родилась Лиза. Дочь тоже в его глазах вдруг стала ненормальной, ущербной, неправильной. Он с ней больше не виделся.

Лена надолго пропала, никто из общих знакомых о ней не знал. Пока однажды я не встретила ее в парке. Лена была беременна. Она светилась, рассказывая, что встретила прекрасного мужчину. Они ждут сына. И она должна вернуться, чтобы успеть приготовить ужин.

– Со свечами? – уточнила я.

Лена не поняла, о чем я спрашиваю, или сделала вид, что не понимает.

– Как Леня? – спросила я, вспомнив, что мальчика назвали Леонидом.

После того, как бывший муж Лены ушел в поля, а Лена нашла новую любовь, мальчик оказался никому из родителей не нужен. Его взяли на воспитание бывшие свекры. Лена сказала, что у него все хорошо. Я не стала спрашивать, давно ли она видела сына. Лена всегда жаловалась на свекровь, вряд ли у них улучшились отношения.

Лена потеряла двоих детей. Лиза умерла, Леню воспитывали чужие люди. Но Лене было нормально. Она ждала нового ребенка, спешила приготовить новому мужу ужин со свечами и верила, что на этот раз все будет по-другому. А все началось с наушников, которыми Лиза отгораживалась от собственной семьи и всего мира.

Все подростки ходят с наушниками, это элемент дресс-кода. Они с ними не расстаются. Но иногда, хотя бы изредка, просите их сдвинуть с уха хотя бы один. Чтобы они услышали вас, родителей. Им это нужно. Больше, чем вы думаете.