Ника, одноклассница Симы, очень самостоятельная барышня. На самом деле она чудесная. Очень коммуникабельная, всегда приветливая и улыбчивая. Она не боится общаться со взрослыми, высказывать свое мнение. Выглядит немного старше своих лет, рассуждает тоже как взрослый человек. У нее есть младшая сестра, собака, три кошки, работающие родители, бабушки и дедушки в полном комплекте. Ника живет за городом и ездит в школу на электричке сама класса с шестого. Потом забирает младшую сестру из начальной школы и везет ее домой. Кормит обедом. Как и собаку и трех кошек.

– Можно я поеду с Никой покататься на велосипеде по нашему парку? – спросила Сима.

– Да, конечно, – ответила я.

– А можно я ее встречу у метро? – уточнила дочь.

От нашего дома и парка до метро пятнадцать минут пешком очень быстрым шагом. На велосипеде можно проехать только по шоссе и дворам, уворачиваясь от бессмертных доставщиков еды, которых я панически боюсь. Даже больше, чем самокатчиков. Даже больше, чем водителей каршеринга. Доставщики гоняют с немыслимой скоростью, подрезая автомобили, велосипедистов и все, что движется.

– Нет, конечно, – заявила я, представив, как мою дочь на велосипеде сбивает доставщик еды. Или самокатчик. Или водитель каршеринга.

– Да, Ника сказала, что знала, ты мне не разрешишь. Она приедет к моему подъезду, и мы сразу отправимся в парк, – сказала Сима.

– Это нелогично – тебе ехать до метро, а потом возвращаться обратно, – сказала я в свое оправдание.

Потом Ника зашла к нам на обед.

Мы прекрасно общались. Я опять не сдержалась и начала чистить речь: «типа», «короче», «чё» в речи не могу слышать. Кровь из ушей. Правда, до этого мы обсудили корейские и японские комиксы, так что Ника на меня не сердилась. Только замолкала ненадолго, чтобы правильно составить предложение, а потом его произнести вслух.

– А можно вопрос? – спросила она, когда уже выслушала лекцию по русскому языку, поела, выпила компот и съела второй десерт.

– Да, конечно, – ответила я.

– Почему вы не отпустили Симу к метро? И вообще никуда не отпускаете одну?

Я отшутилась, что бывают такие матери-квочки, с гиперопекой, повышенной тревожностью и так далее. Заверила Нику, что с собой борюсь и достигла определенных успехов: Сима уже ездит сама в художественную школу и на фехтование, мы только забираем. И только потому, что поздно, десять вечера, и автобусы ходят не по расписанию, а когда им вздумается.

– Если честно, я никогда такого не видела. То есть не встречала таких мам, – заявила Ника.

– Кстати, а ты написала маме, что с тобой все хорошо? Напиши, пожалуйста, мне так будет спокойнее, – попросила я.

Ника закатила глаза, но не очень далеко к затылку, и написала маме.

– Мои родители тоже меня опекали. Два раза. Первый раз, чтобы я запомнила дорогу на электричке, а второй раз проверить, что я ее запомнила правильно, – призналась Ника.

Я тогда рассказала Нике про свое тяжелое детство и отрочество: жила отдельно с шестнадцати лет, работала тоже с шестнадцати, мне пришлось рано повзрослеть, и я не хочу такого для своей дочери.

– Круть, – ответила восторженно Ника.

– Не совсем, – призналась я. – Это очень тяжело. Остаться одной в вашем возрасте.

– Настя с Полиной хотят поступить в один институт, снимать квартиру и съехать от родителей, – рассказала девочка.

– А за квартиру будут платить родители Насти и Полины? Как и за их обучение? Как и за их питание? – уточнила я.

– Не знаю. – Ника задумалась.

– Тогда это не самостоятельная жизнь, а та, которая удобна не родителям, а детям. Я бы за такое платить не стала. Свои квартиры и еду я оплачивала сама. Самостоятельность и ответственность не предполагают родительской оплаты за квартиру. Или вы уходите и все делаете сами, или живете с родителями, пока учитесь. Я за второй вариант.

– Ну, вы же нормальная. Очень даже современная, – заявила подруга дочери.

– Спасибо, но это только с виду, а внутри я сплошной комок нервов, – хмыкнула я. – Знаешь, почему самые великие достижения, открытия, подвиги совершают молодые люди? Потому что им не страшно. Они еще не знают, чего бояться. Когда мне было двадцать пять, я гоняла на машине на скорости больше ста. Сейчас я езжу, как бабулька, не больше шестидесяти километров в час. Две тяжелые аварии. Мне стало страшно водить. Я не знаю новых дорог, привыкла к старым. На новых теряюсь, по навигатору так и не научилась ездить.

– Почему? Все же водят по навигатору, – удивилась Нюся.

– Смотри, – я показала ей свой телефон, – сейчас он мне показывает, что я нахожусь в Химках.

– Ой, точно, а я вчера вроде как была в Шереметьево и проехала триста километров, хотя вообще из дома не выходила, – подтвердила Ника.

– Мы раньше ездили по картам, бумажным. Да, мы идем в ногу со временем, пытаемся. У меня приходит, например, верстка в новом формате, с которым я не знакома, но я же справляюсь. Учусь. А вот новое поколение не знает классики в профессии: не умеют править на бумаге, не знают корректорских знаков.

– Это какие?

Еще час я писала и объясняла Нике корректорские знаки: подчеркивание двумя черточками, чтобы обозначить заглавную букву, загогулину, которая означает перенос буквы. Еще одну – правильный перенос слова.

– Это красиво, – признала девочка.

– Ага, мне тоже всегда нравилось. Не текст, а рисунок получается, – ответила я.

– И все же, почему вы не отпускаете Симу?

– Наверное, потому, что могу себе это позволить. И всегда хотела добиться именно этого. Работать, но готовить и кормить семью. Отвозить, привозить, когда могу и хочу, а не когда меня заставила жизнь, – честно ответила я.

– Да, это круто. Мои родители так не могут, – заметила Ника.

– У каждого своя жизнь, у вас точно будет своя. И родители тут совсем ни при чем.

– У Аньки начались рвота и поносы. Я бегала в младшую школу почти каждый день. Анька уже синяя ходила. Я ее еле довозила до дома. Оказалось, у Герды, нашей собаки, глисты. Родители не дали ей вовремя таблетки. И Анька заразилась от Герды. В этом они тоже не виноваты? Бабушка здесь живет, через переход. Я хотела с ней жить, помогать. Но мама запретила. И теперь бабушка одна, к ней ходит социальная работница, а я езжу на электричке каждый день. Я могла бы заботиться о бабушке, жить рядом со школой. Но мама не разрешила.

Нику вдруг как прорвало. Она говорила и говорила. Про Аньку, младшую сестру, которая спит в электричке и на первых уроках, поэтому получает двойки. А на самом деле она все знает и очень умная. Про бабушку, которая каждый день ей звонит и спрашивает, когда Ника зайдет повидаться. Просит привести Аньку – бабушка уже год ее не видела. Но мама против, а папа не вмешивается.

После нас Ника поехала к другой подружке. Потом домой на электричке, таща на себе рюкзак и велосипед. Уехала из дома она часов в десять утра, даже не позавтракав, домой вернулась уже ближе к одиннадцати. Почему я не разрешаю такого своей дочери? Потому что я была как Ника. Могла уйти, когда захочется, и прийти, когда вздумается. Никто бы не стал беспокоиться. Вообще не заметил бы моего ухода и прихода.

– Я бы хотела уехать куда-нибудь в другой город. Поступить в институт, но Герду без меня усыпят. И Марсика тоже, он вообще никого, кроме меня, к себе не подпускает. Уже совсем старенький, ничего не видит. Мама давно хочет его усыпить, но я не даю, – призналась Ника.

– Думаю, родители тоже были бы не рады, если бы ты уехала, – заметила я.

– Ага, кто тогда Аньку будет отвозить и привозить в школу и обратно? – пожала плечами подруга дочери.

Я молчала.

– Меня Сима очень напугала, – призналась Ника.

– Когда?

– Зимой. Она плакала в туалете. И говорила, что не хочет жить, – ответила Ника, но тут на кухню вошла Сима.

– Симуль, я чего-то не знаю? – уточнила я.

– Нет, ты все знаешь, – ответила дочь.

– Хорошо. Про то, что мы все умрем, да, я в курсе. Про то, что незачем жить, тоже. Сейчас уже лучше. Сима находится под контролем врача, – заверила я Нику.

– Она же говорила, что не хочет рассказывать о своих чувствах не пойми кому! – воскликнула Ника, забыв, что Сима стоит рядом.

– Она и не рассказывает. Потому что я отвезла ее к психиатру, а не к психологу. Так что там все по делу, – улыбнулась я.

– Круть, – заявила Ника. – Вы правда все знали?

– Конечно, а почему не должна?

– Моя бы мама устроила скандал и к психиатру точно не повезла бы. А папа бы промолчал. Да я бы им ничего не сказала! – ответила Ника.

– Семьи бывают разные, как и представления о врачах. Как и представления об опеке, гиперопеке и так далее.

– Я не знала, что вы знаете, – ахнула Ника. – Если что, я за Симой присматривала. Она ведь пессимист и маленькая. Самая младшая в классе. Я за нее волновалась. А вдруг бы она с собой что-то сделала.

Когда Ника ушла, я спросила у дочери, не нужно ли мне знать что-то еще.

– Нет, просто Ника очень впечатлительная, – отмахнулась совершенно счастливая Сима.

– У тебя были суицидальные мысли? Почему не рассказала о них врачу? – уточнила я.

– Нет, я бы никогда с собой ничего не сделала. Я же нормальный человек, думаю о семье. О тебе и папе, о брате. Вы бы это не пережили. Вы и на пустом месте спорите и ругаетесь.

– Мы не ругаемся, но да, спорим. И мы бы это точно не пережили. Спасибо, что думаешь о нас. И если вдруг у тебя появятся подобные мысли, расскажи об этом врачу. Это лечится.

– Да, мам, я помню. У тебя все лечится, – рассмеялась дочь.

– Не все, конечно, но почти, если вовремя начать. И больше не пугай Нику рыданиями в туалете. Приди домой и порыдай в своем, а не в школьном. Здесь все же приятнее. Я как раз новые диффузоры поставила с запахом ванили.

– Маааам. – Сима все же закатила глаза.