Как заставить подростка читать? Не знаю.
В списке чтения для старших классов по-прежнему значатся и Шекспир, и Гофман, и Хемингуэй, и Сэлинджер.
Как заставить подростка читать Гофмана? Я пользовалась запрещенным приемом. Рассказывала, что в оригинале Машу, Мари, звали Марихен, а Клара, которая встречается в некоторых балетных постановках, была любимой куклой Марихен. Все, что с ней происходило – Щелкунчик, крысы – галлюцинации. Она порезалась стеклом от разбитого шкафа, где хранились ее игрушки, включая Щелкунчика. Подросток не верит? Тогда расскажите ему, что в варианте Золушки от братьев Гримм одна сестра отрезает палец, чтобы втиснуться в туфельку, а другая подрубает пятку. А еще расскажите, что Пушкин писал не только письмо Татьяны Онегину, но и непристойные стихи. Пока подросток их найдет, всего Пушкина перечитает. Конечно, нужно делать поправку на возраст и пол. Мою дочь не впечатлили рассказы про галлюцинации или подрубленные пятки. Современные девочки-подростки знают, что такое эпиляция, брекеты, после которых болит все лицо. А втискиваться в туфельку они вообще не собираются – проблема принца, что он такой абьюзер. Пусть полюбит Золушку в кроссовках. Галлюцинации тоже не вариант. Три раза в неделю такое происходит на физике, когда вообще ничего не понимаешь, то ли спишь, то ли нет. И формулы все такие странные. Да и физичка то возникает за спиной, то исчезает. И вроде только сейчас смотрел на листок с работой, а уже в следующий момент лежишь на полу и ничего не помнишь. Только лицо физички перед глазами. Подростки падают в обморок, как снег в мае. Неожиданно и непредсказуемо. Но регулярно.
Но тут Сима пришла домой явно в возбужденном состоянии.
– Мам, ходят слухи, что в «Ромео и Джульетте» все умерли. Это правда? – спросила она, не успев снять куртку.
– Не стоит верить слухам. Да, они умерли, но не сразу. Сначала долго мучились, – ответила я. – Сразу прочтешь пьесу или посмотришь фильм?
– А что, есть фильм? – удивилась дочь.
– Экранизаций очень много, – ответила я. – А еще есть советский фильм-балет. Джульетту танцует великая Галина Уланова.
– Угу, – кивнула Сима. Кажется, она не собиралась смотреть старый фильм-балет.
– Между прочим, ей было уже сорок пять лет, а она танцевала юную девушку! – воскликнула я.
– А еще какие варианты? – уточнила Сима.
– Если смотреть, то фильм Франко Дзеффирелли. Это классика, – объявил мой супруг, появившись на пороге.
– Это в каком веке снято? – Сима снова закатила глаза.
– В прошлом, конечно же, – радостно подтвердила я. – Но есть фильм с Леонардо ди Каприо!
Дочь посмотрела на меня с тоской. Да, я опять забыла, что это в моей молодости все девочки сходили с ума по Леонардо Ди Каприо, а для нынешнего поколения он какой-то пенсионер.
– Ладно, есть еще экранизация 2013 года, – вспомнила я.
– Кажется, проще прочитать, – вздохнула Сима.
Да, с подростками сложно обсуждать литературу. Особенно школьную.
– Мам, а мне должен нравиться Достоевский? – спросила дочь, обреченно глядя на меня.
– Ну, обычно Достоевский или очень нравится, или совсем нет, – ответила я. – Новый сериал можешь не смотреть, не поможет.
А вот Симина подруга Соня, посмотрев фильм «Пророк. История Александра Пушкина», вдруг увлеклась его творчеством. Ну и ладно, хоть так.
Я вспомнила, как сын Василий, когда был младше Симы, в раннем подростковом возрасте, изводил меня комментариями.
– Мам, а у Льва Толстого было тринадцать детей, представляешь! – объявлял он.
– Нет, не представляю. Очень много, – отвечала я.
– А когда же он ими занимался, если столько писал? Значит, не занимался он детьми! А почему он из дома ушел?
– Это было его решение.
– И его жена отпустила? И ничего не сделала? У него совести совсем не было – бросать жену и тринадцать детей! Вот ушел, простудился и умер, а был бы дома – жена бы его вылечила, – выносил вердикт по Толстому Василий.
– А кто такая Полина Виардо?
– Женщина, которую любил Тургенев.
– Жена?
– Нет.
– Значит, любовница.
– Васюш, не стоит так заявлять на уроке. Скажи, любимая женщина, муза.
– Что, Елена Юрьевна не знает, кто такая любовница? Тоже мне тайна.
– Гаршин страдал душевной болезнью, долго лежал в больнице. Покончил жизнь самоубийством. – Василий читал то, что я ему написала для урока литературы, пока он решал задачи по теории вероятностей. – Тогда все понятно. Я вот думал, что очень тяжело придумать историю про лягушку-путешественницу. А если он был сумасшедшим, то все сходится. А что он еще написал?
– Я, если честно, не знаю.
– Вот, написал про лягушку и сошел с ума окончательно. Не, лучше даже не начинать сочинять. А то так и останешься автором одного романа и застрелишься от горя…
Когда Василий был помладше, отношения его тоже беспокоили.
– Чехов женился на актрисе МХАТа Ольге Книппер. – Василий пересказывал мне биографию Чехова. – А у нас Алиса мечтает стать актрисой. Только я на ней ни за что не женюсь.
– Ну, ты не Чехов, – хмыкнула, не сдержавшись, я.
– А она не Книппер! – объявил Василий.
– Знаешь, за что мне пятерки ставят? – гордо спросил Вася.
– За что?
– За последнюю фразу. Это очень легко. Она всем писателям подходит. Учительница один раз сказала, а я запомнил. Прямо волшебная фраза: «Человек сложной судьбы». Ей очень нравится. Я про всех писателей так говорю и пятерки получаю.
Это еще цветочки. Сын моей знакомой, замечательно образованный мальчик Миша, заявил учительнице после прочтения «Мцыри»:
– Только проблемы у него… э… как бы это помягче сказать… надуманные…
Василию повезло. Его классная руководительница, учительница математики, была большой театралкой. И водила детей на спектакли. В репертуаре никогда не было пьес по произведениям из школьной программы. Всегда что-то современное, интересное. Мы, родители, были счастливы. Дети бежали в театр, отменяя все дела. Мама из родительского комитета, имевшая связи в театральных кругах, каким-то чудом доставала билеты для всей этой толпы на лучшие спектакли. После этого подростки читали, что положено по школьной программе. Возможно, они смотрели на это другими глазами, представляя себе спектакль. Ну, и таково было условие классной руководительницы.
Симе не настолько повезло. Театралов в ее классе не нашлось. Мы пытались ее увлечь, но не школьной литературой, а другими постановками. Чтобы она поняла, что Островский блестящий драматург. Чехов гений. В детстве это получалось. Но когда Сима стала подростком и я радовалась, что теперь мы можем смотреть взрослые спектакли, где играют замечательные актеры, которых я так люблю, все оказалось сложнее.
Мы пошли на спектакль. Я мечтала показать дочери игру Константина Райкина. Она была насмотрена, и я не волновалась, что она что-то не поймет. За пятнадцать минут до антракта, когда свет был ярче обычного, я увидела, как Сима побледнела. Больше я не могла следить за действием, ловила только взгляд дочери. Она едва держалась. Обычно я носила с собой аптечку на экстренные случаи: нашатырь, ватные диски, зеленку. Тут же впервые взяла крошечную сумочку, в которую помещались телефон и ключи от квартиры. Эти последние пятнадцать минут до антракта я думала о том, что в аптечке лежит «Снежок», старый советский препарат, надо наступить ногой, и будет холодный компресс. А еще новшество – ватные палочки, пропитанные зеленкой, йодом и нашатырем. Надо лишь сломать в определенном месте. Очень удобно и компактно. И я ничего не взяла. В антракте успела поймать дочь под руку и вывести на свежий воздух. Она призналась, что больше не может терпеть. Ей плохо. Душно. При этом уходить не хотела, мы ведь заплатили за билеты, мне, то есть маме, нравится спектакль, да и актер замечательный. Она чувствовала себя виноватой, а я не могла ей объяснить, что здоровье дороже. И надо кричать, если чувствуешь себя плохо. Даже во время спектакля.
– Мне бы не хотелось соскребать тебя с пола, когда на сцене Райкин, – заметила я.
Подростки. Они иногда боятся признаться, что им плохо, душно, тошнит, болит голова, живот. Они терпят из последних сил, чтобы не расстроить маму или папу. Они вдруг становятся будто младенцами. Их состояние можно прочесть только по глазам и кожным покровам. При этом они не плачут, как младенцы, а просто без предупреждения бахаются в обморок.
Так было и с Васей. Мой муж тогда оставался по утрам дома. На работу уходил после обеда. И почти каждое утро бежал в школу забрать сына – Вася отключался то на физкультуре, то на биологии. Скорую тогда не вызывали, звонили родителям. Я каждое утро приводила себя в порядок: красила ресницы и надевала что-то приличное. Ждала, что позвонят из школы и вызовут. Так и случалось. Я шла объясняться с дежурной медсестрой, муж чуть ли не на себе нес сына домой. Потом я отпаивала Васю чаем, себя валерьянкой…
– Мам, я всех опозорила? – спросила дочь.
– С чего ты взяла? – не поняла я.
– Мы ушли в антракте. Там будут два свободных места. Это ведь очень плохо. Актеры увидят. Они расстроятся. – Дочь готова была расплакаться.
– Не переживай, бывает и хуже, – ответила я.
– Куда уж хуже? – Дочь заплакала. Она страдала оттого, что подвела и меня, поскольку мне нравился спектакль, и актеров, которые играли прекрасно, а мы все-таки ушли.
Пришлось рассказать, как ее брат сорвал мою первую премьеру. «Дневник мамы первоклассника». Премьера в легендарном Доме кино, который сейчас сносят, и дочь его уже не увидит. А я тогда была счастлива, что мой сын-подросток побывает в здании, хранящем дух Лили Брик, Майи Плисецкой, Марчелло Мастроянни, Владимира Высоцкого и Олега Даля. И многих других великих актеров. Нам с Васей нужно было сказать приветственное слово. Буквально полминуты. Я пошла на сцену, а Вася пошел куда-то в сторону. В следующее мгновение я будто в замедленной съемке видела, как он падает на пол плашмя. Лежит, не двигаясь. Я была в белом платье. Следующее, что помню, – травмпункт, куда нас привезли продюсеры. Вася лежит на мне, я в уже окровавленном платье, но не могу отпустить от себя сына. И никто его не может от меня оторвать. Подбородок ему так и зашивали, пока он лежал на моих коленях. Мне дают что-то выпить, какие-то успокоительные, но ничего не действует. Я в полном сознании. Вася вцепился в мою руку и не отпускает. Я лишь помню, что он так делал, когда был совсем маленьким. Держал за руку и только после этого засыпал. Теперь он был подростком, но все еще цеплялся за мою руку. Наверное, мы представляли странное зрелище. Но мое залитое кровью белое платье не позволяло задавать лишних вопросов. К нам все отнеслись очень бережно.
Потом я рассказывала, что в том коридоре, где Вася лежал в обмороке, ходили легендарные личности. Целая эпоха!
Вася, кстати, тот вечер плохо помнил. Только почувствовал, что ему душно, и побоялся мне об этом сказать. Не хотел подвести.
Что мне оставалось делать? Рассказать, как было в мои школьные годы, очень далекие. Эти рассказы неизменно смешили моих детей. Они казались им чем-то фантастическим. Неужели такое и вправду было или я все придумала?
В мои школьные годы поход с классом в театр на спектакль «Ревизор» был обязательным. И именно поэтому «Ревизора» никто не читал. Зачем? Все равно заставят пойти. Прогулять или заболеть в этот вечер тоже не позволялось, каралось двойкой в четверти.
Тот вечер я помню хорошо. Только сам спектакль не остался в памяти.
Я выпросила у мамы ее вечернюю сумку, лаковую, на длинном ремешке. Моя закадычная подруга Анька от зависти отгрызла себе ноготь до крови. Она когда волновалась, всегда ногти грызла. Одного съеденного ногтя ей показалось мало, и к театру она приехала окровавленная и перемотанная носовыми платками. Через пять минут после начала спектакля из зала «смылись» Леха с Гариком. Они сползли со стульев и на четвереньках проползли по ряду.
– Курить пошли, – заметила Маринка, которая достала из сумки домашние бутерброды, шоколадку и аппетитно зашуршала фольгой, как только в зале погасили свет.
– Ага. Везет, – подтвердила Анька, отвлекшись от созерцания обглоданного маникюра и поцелуя с Витьком. – А где Лаванда?
Лавандой прозвали нашу учительницу русского и литературы. У нее была отвратительная привычка: когда мы писали сочинение или другую работу, она напевала «Лаванда-а-а, горная лаванда…», чем сбивала с мысли. А еще она не расставалась с ароматическим мешочком, на котором тоже были нарисованы голубенькие цветочки. Возможно, там действительно был этот запах, но у Лехи с Гариком на этот счет имелись сомнения. Они уверяли, что там нюхательный табак или что-то вроде того.
– В буфете осталась, пить, – ответила всезнающая Маринка, чистя мандарин, которым запахло на весь зал, – ее сожитель бросил.
– Да ты что? – ахнула, отлепившись от Витька Анька. – А ты откуда знаешь?
– Моя мать говорит, что бабы только из-за мужиков пить начинают, – ответила авторитетно Маринка.
– Тихо! А то выведу всех из зала, – прошипела подскочившая администратор.
– А я и сама выйду, – обрадовалась возможности уйти на «законных основаниях» Анька и, подхватив Витька, гордо двинулась к выходу. Маринка засеменила следом, изо всех сил изображая недержание.
Назад ехали долго, потому что Витьку приходилось буквально на себе тащить пьяную Лаванду. В вагоне метро Анька плевала на окровавленный носовой платок и безуспешно вытирала с лица учительницы размазавшуюся тушь и помаду. Та всхлипывала, громко икала и доедала бутерброд с сырокопченой колбасой. Маринка скармливала мандарины Лехе и Гарику, от которых несло табаком и водкой.
На следующий день мы писали сочинение по «Ревизору». Лаванда не пела. Она сидела за столом, смотрела в одну точку, нюхала свой мешочек и все повторяла шепотом: «Немая сцена, немая сцена». Все дружно списывали с предисловий и послесловий.
– Че это она? – спросила Анька.
– Так она сожителя с бабой застукала. Нагрянула к нему неожиданно, – объяснила всезнающая Маринка.
Да, мои дети правы. Сейчас представить себе подобную ситуацию с моей дочерью и ее одноклассниками я не в силах. И слава богу, если честно.