Это звучит лейтмотивом каждый день. Если честно, меня это очень пугает. С сыном такого не было. Когда ему становилось плохо, он швырял ручки в стену, на худой конец разбивал настольную лампу. Однажды разбил плитку в ванной, но потом долго извинялся и говорил, что не помнил, как это сделал. Да, я тоже иногда не помню, как и что сделала, так что я ему верила. Дочь же через день сообщает, что они все умрут. Когда речь шла о сдаче экзамена ОГЭ и их накручивали учителя, я еще могла понять. Но когда все продолжилось в десятом классе, я заволновалась уже всерьез. Опять, примерно в это время, дочь сообщила, что уже трем ее подругам поставили диагноз подростковая депрессия. И они сидят на антидепрессантах. Одной из подружек уже даже повысили дозу. Сказали, что, если не поможет, придется лечь в больницу.

Я вспомнила себя в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет. Хотела ли я умереть? Были ли у меня подобные мысли? Нет, никогда, ни единого раза. Я отчаянно хотела выжить. Но мои подростковые годы пришлись на непростые времена. Продукты в магазине, например, тогда можно было купить по продовольственным карточкам. Москвичам они выдавались без проблем. А тем, кто не был рожден в Москве, в карточках часто отказывали. Так получилось с нашей семьей. Мама родилась в крошечном городке под Калининградом, а я уже в Москве. Так что в магазин за продуктами ходила я. Мне было четырнадцать. И мне нужно было растянуть одну карточку на месяц. Я хотела выжить. Отчаянно, любыми способами. От меня зависела жизнь мамы, которая вдруг потеряла работу и даже возможность ходить в магазин. На последние деньги мы купили печатную машинку, настоящую, электрическую. Я зарабатывала тем, что перепечатывала дипломы, курсовые работы. Потом мама, пользуясь старыми связями, нашла себе подработку, стенографировать за писателем его текст, потом перепечатывать и читать писателю вслух. Но мама не умела стенографировать и не владела навыком печатать вслепую. Писателю было все равно. Так что вместо мамы подрабатывала я. Он был бездарен. Меня буквально коробило от его текстов. Но он считался заслуженным, уважаемым и, главное, платежеспособным. Позже, уже став взрослой, я пыталась найти его работы, не нашла ни одной.

В общем, между походами в магазин, учебой и подработкой у писателя у меня не оставалось времени подумать о смерти. Поэтому мне было странно слышать эти слова от собственной дочери. У нее было все хорошо, она прекрасно училась, ее любили преподаватели, были подружки, сплоченная компания. И не одна. Она параллельно училась в художественной школе и ходила в секцию фехтования, где тоже были друзья, а педагоги и тренеры ее обожали. Она делала успехи. Ее не буллили, как сейчас говорят. Она очень гордилась тем, что мальчишки из секции первой вызывали ее в команду, когда начиналось командное соревнование. За нее буквально дрались. Даже если речь шла о шуточной эстафете или другой игре в качестве разминки. То есть у дочери не было ни единого повода уйти в мир иной раньше времени. Любовь? Тоже нет. У нее был старший брат, старшие ребята из секции, которые относились к девочкам, девушкам с исключительным уважением и так же исключительно как к друзьям. Дочь считала, что мальчики должны помогать донести сумку, быть воспитанными, придержать дверь раздевалки, помочь, если требуется. Дочь благодаря старшему брату неплохо разбиралась в футболе, благодаря отцу в хоккее, так что могла поддержать разговор. Мальчики тут же становились друзьями. Исправно носили сумки и открывали двери. Так почему «мы все умрем»?

– Мам, ты же писатель. Даже в книгах все всегда умирают, – ответила дочь.

Да, не поспоришь. Я помню, как в институте у нас был отдельный урок, литературное чтение. На французском языке. Обычно что-то из классики. Прочитать целиком произведение, как правило, никто не успевал. А тот, кто успевал, как правило, не укладывался с пересказом содержания всем желающим в перерыве между занятиями. Концовка обычно звучала так: «Короче, все умерли».

– Да, умирают, но сначала придется прожить жизнь, полную мучений. Опять же, согласно литературе, – ответила я.

– А без мучений никак? – уточнила дочь.

– Никак. А еще не получится без разочарований, личных трагедий, потерь и прочих насущных проблем.

– Мне кажется, ты должна что-то оптимистичное сейчас рассказывать, – хмыкнула дочь.

– Ну, я же писательница, мне простительно, – рассмеялась я.

Дочь пришла из школы ужасно бледная и раздраженная.

– Что-то болит? – спросила я, имея в виду голову, живот, да что угодно.

– Душа, – ответила Сима.

– Хорошо, пойдем, дам тебе таблетку – кивнула я.

– Мам, от душевной боли разве есть таблетки? – Сима смотрела на меня с подозрением, будто ее мать головой поехала.

– Есть, все есть. И от этого тоже.

После дополнительных вопросов выяснилось, что душа болит в районе живота, так что после но-шпы все прошло.

Да, у подростков есть два варианта ответа на вопрос «Как дела?»: «Мы все умрем» или «Пока живем». Но, как объяснила мне дочь, «пока живем» вовсе не означает, что мы все не умрем. Настроение у подростков меняется чаще, чем весенний ветерок. Мой сын в подростковом возрасте хотя бы в рефлексии мог некоторое время полежать. Часа два разглядывать стену и потолок. Думать о судьбах человечества. Современные подростки даже не знают, что такое рефлексия. Пришлось объяснить, предложить полежать и подумать о вселенной, собственном предназначении в жизни и понять, что ты все еще не совершил ничего стоящего. Дочь посмотрела на меня с жалостью. Она решила, что у меня делегированный синдром Мюнхаузена: я считаю, что мои проблемы это ее. Меня больше удивило другое – про рефлексию современное поколение не слышало, а про синдром Мюнхаузена пожалуйста. Ужас какой-то. Куда катится этот мир?