Слушая Симу, которая рассказывала про подругу, мечтавшую о раннем замужестве, а не об учебе, я вспомнила совсем недавнее прошлое. Хотя, кажется, прошло уже сто лет.

Это произошло в те годы, когда я училась в школе в том самом североосетинском селе. Мне было, кажется, двенадцать. У меня была подруга по музыкальной школе и ансамблю танца Дагиза. Она была старше на несколько лет, считалась главной красавицей школы, да и всего села. Дагиза в переводе означает «кошечка», и это имя очень ей подходило. Она была невозможно гибкая, притягательная, с длинными ногами, тонкими руками. Когда Дагиза танцевала, все замирали, настолько это было нежно, мягко, при этом сильно и всегда технически и музыкально точно. Дагиза и внешне походила на кошечку: густые черные волосы, огромные глаза, обволакивающий взгляд. Она смотрела так, будто видела всех насквозь. Единственное, чего ей не хватало от кошки, – характера. Дагиза была очень послушной дочерью, никогда не спорила, не взбрыкивала. Она была идеальной, не доставляла ни малейшего беспокойства, не сбегала в кино, не пропускала уроки и репетиции. К ней начали свататься чуть ли не лет с одиннадцати. Дагиза, кажется, не отдавала себе отчета в том, насколько она красива. Оставалась скромной, послушной. Дагизу всем девочкам ставили в пример и учителя, и родители. Руководитель ансамбля танца Белла Артуровна умоляла Дагизу подумать о поступлении в хореографическое училище – данные просто потрясающие. Завуч в музыкальной школе твердила, что нужно поступать непременно в музыкальное училище. Такой талант не должен пропадать. Классная руководительница считала, что Дагизе не нужны никакие училища, только институт. Золотая голова.

Дагиза вдруг пропала. В один день. Не появилась ни в школе, ни в музыкалке, ни на репетиции ансамбля. Меня отправили к ней домой спросить, что случилось.

– Передай, что Дагиза больше не будет заниматься, – ответил ее отец. Меня впервые не пригласили войти в дом, что было странным. Отпустить ребенка, не накормив – такого в селе не случалось. В дверную щель я увидела, как плачет тетя Соня, мама Дагизы.

Точно знаю, что про Дагизу ходили узнавать и руководитель ансамбля, и завуч музыкалки, и классная руководительница. Отец всех выставлял за порог. Но слухи в селах расходятся сами собой, круги по воде за ними не успевают. Выяснилось, что отец Дагизы ее сосватал. В шестнадцать лет. Да, в те времена (не знаю, как сейчас), если было согласие родителей, брак могли заключить официально, не дожидаясь совершеннолетия. Дагизе было столько же лет, сколько сейчас Нике и Симе. И, кажется, именно это заставило меня вспомнить прошлое. Дагиза была ребенком. Да, как и у каждой девочки в селе, у нее тоже были мечты о счастливом замужестве, семье, но вряд ли она представляла себе именно такое будущее.

Дагизу отправили в другое село, в семью жениха. Учебы и таланты больше никого не волновали. Выдали замуж, чего еще желать? Дагиза забеременела, но умерла при родах. Как и ребенок. Никому и дела не было до ее особенностей: узкого таза, анемии и других проблем со здоровьем. В городскую больницу ее даже не пытались довезти. Дагиза мучилась в доме мужа, истекала кровью. Ребенок уже родился мертвым. Если бы вовремя сделали кесарево сечение, спасли бы и мать, и ребенка.

Моя бабушка, знавшая семью и работавшая главным редактором районной газеты, часто писала о таких случаях, пытаясь докричаться до родственников. Не нужно рожать дома, медицина не стоит на месте. Но в селах все еще считали, что кесарево сечение зло. Раз женщина не может родить сама, значит, она и не женщина. Бабушка всеми способами спасала женщин в своем селе, но за его пределами была бессильна. Да и никто к ней не обращался за помощью.

– Почему ты мне не сказала? Ты же знала! Не могла не знать! – Бабушка ворвалась в дом и накинулась на тетю Соню. – Ты мать! Ей нельзя было замуж так рано!

Тетя Соня продолжала плакать.

Она себя так и не простила. Умерла меньше чем через год после смерти дочери. Говорили, сердце не выдержало горя. Бабушка тогда тоже сильно сдала. Перестала ездить в командировки, писать репортажи – ее любимый жанр. Она считала и себя виновной в смерти Дагизы. Не смогла ее уберечь, не подключилась вовремя.

Отец Дагизы, как и семья ее мужа, виноватыми себя вовсе не чувствовали. Отец после смерти тети Сони быстро нашел себе новую жену, как и вдовец Дагизы. Все продолжали жить, будто ничего особенного и не случилось.

Но когда я услышала похожую историю недавно, мне стало плохо. В классе дочери появилась новенькая девочка, Аля. Ее тепло приняли, класс много раз перемешивался, так что все привыкли к новеньким. Аля рисовала, но не училась в художественной школе. Участвовала в театральных постановках, неплохо пела, хотя не занималась вокалом. В музыкальной школе тоже не училась. Самоучка. Аля всем нравилась, но не участвовала в каких-то совместных выходах ни в кино, ни на каток, ни просто посидеть с подружками в кафе.

Однажды Сима рассказала, что после уроков Аля заматывается в платок. Ее всегда встречает у ворот школы какой-то мужчина.

– Может, папа? – предположила я.

– Нет, он молодой.

– Ну, наверное, брат.

– Раньше она не ходила в платке. Что это значит? – спросила дочь.

В нашей школе много представителей разных конфессий. Но все соблюдали главное правило: школа – светское учреждение. Девочки не ходили в школу в платках. Мамы на собрания тоже, даже если в обычной жизни носили платки. Я объяснила Симе, что такое хиджаб, что означает «покрыться». Заодно пришлось объяснять, почему наша соседка, воцерковленная, родила седьмого ребенка и чудом выжила. Об этом все соседи говорили, так что дочь поневоле услышала. Пришлось рассказывать про контрацепцию, что в религиозных браках она невозможна и так далее.

Но самое ужасное произошло потом. Аля пропала. Девочки переписывались и узнали, что с ней произошло. Тот самый вроде как не отец, а дядя оказался ее молодым человеком. Очень старым. Двадцать пять лет. И он взял Алю замуж по какому-то обряду. И теперь Аля живет у него в другом районе Москвы, не ходит в школу, а ходит в какую-то другую. И ОГЭ после девятого класса она точно не сдаст. Не записалась.

– И что она будет делать? – спросила с ужасом Сима.

– Не знаю. Правда, – ответила я.

– А почему ее родители не вмешались?

Кажется, Сима представила, что бы сделала я в подобной ситуации. То есть был бы полный кошмар. Да, она права.

– Этот молодой человек – преступник, – ответила я. – Ваша Аля несовершеннолетняя. За интимные отношения с несовершеннолетними положен тюремный срок. Ее маме было достаточно сообщить в полицию, и все.

– А если у них любовь? – уточнила дочь.

– Да, только Аля не Джульетта, а этот мужчина не Ромео. И сейчас не Средневековье. И даже не прошлый век. Так что никто не мог заставить Алю насильно выйти замуж, как было раньше. И никто не имеет права заставлять несовершеннолетнюю девочку отказываться от учебы и семьи. Любовь тут совсем ни при чем. Точнее, это вообще не про любовь, а про зависимость, насилие, извращения.

– Всегда?

– Да, если ребенок несовершеннолетний. За него несут ответственность родители.

Сима замолчала.

Она потом рассказала, что Аля пыталась писать подружкам, пока муж не забрал у нее телефон. Мама Али вроде как встала на сторону дочери и поддержала ее выбор. Отец давно ушел из семьи. Больше про Алю никто ничего не слышал.

И это было не северокавказское село, не прошлый век. Сегодня, наши дни, столица.