Я БЫЛА ЕДИНСТВЕННОЙ СОЛИСТКОЙ НА ЛЕТНЕМ ВЫСТУПЛЕНИИ В ЛИНКОЛЬН-ЦЕНТРЕ В Нью-Йорке в прошлом году.

Это было престижное мероприятие, и последнее, на котором мне разрешили выступить. Само собой, только для элитных семей. Как и Энцо Фикиле-старший, мой отец для внешнего мира – всего лишь бизнесмен. Энцо известен и уважаем как владелец ведущей охранной организации, а мой отец – гуру в сфере недвижимости и выдающийся предприниматель. Конечно, это только для тех, кто не решается копнуть поглубже.

Любой, кто имеет представление о темных способах ведения бизнеса, знает имя Райо Ревено. Он человек, которого боятся, и на то есть веские причины. Когда отец узнал, что мне предложили сольное выступление, он сначала отказался отпускать меня, предположив, что это уловка врагов, способ добраться до него. Но Роклин, моя сестра, убедила его сделать исключение, а отец всегда больше прислушивается к ее доводам, чем к моим.

Нью-Йорк находится за пределами его территории, криминальный мир там под контролем совсем другой семьи, но никто не хотел переходить дорогу Райо. Стратегически скупая недвижимость по всей стране в хорошо просчитанных местах, он был ключом к пересечению границ: никто не переезжал без его разрешения; Райо был силой, так что, поколебавшись, он позволил мне поехать.

Конечно же, отец нашел способ обеспечить мне лучших балетмейстеров и неслабый штат обслуживающего персонала. Те, кто в своей профессии поднимается на высшие позиции, каким-то образом находят дорогу к нашей двери. Или это мой отец находит их, за что я ему благодарна.

В гримерках Линкольн-центра висели бесконечные ряды костюмов, и, само собой, там были горы пуантов, изготовленных на заказ, из шелка и атласа всех оттенков. Но мой костюм был единственным в своем роде. Расшитый редчайшими бриллиантами, он стоил целое состояние. Со мной работали лучшие визажисты, и свет мне ставили лучшие осветители. Я уж не говорю о том, что в моей личной гримерке было множество цветов и фруктов из экзотических стран.

Все было эксклюзивно и божественно, но в конце концов я узнала, что единственная причина, по которой меня пригласили, заключалась в том, что устроители хотели заполучить в качестве зрительницы мою сестру.

Ладно, проехали. Независимо от того, что они там хотели, в целом я получила чудесный опыт.

Вспоминая сейчас об этом, я думаю о том, что мероприятие, устроенное Энцо, здесь и сейчас выглядит масштабнее. Это не похоже ни на что, что я когда-либо видела… даже если я понятия не имею, с чем все это связано. Разве что догадываюсь.

Попробую описать. С правой стороны – кронштейны с платьями. С левой – полки с обувью. У подиума выставлена цветочная арка из розовых и белых роз, и еще одна, подальше, оплетена плющом и гипсофилой. На траве растелено клетчатое одеяло, на нем блюдо с фруктами, рядом небрежно брошены две пары обуви, хотя там никто не сидит.

Повсюду штативы и гигантские прожекторы, вокруг них суетятся по два-три человека. Видно, что они напряжены. Могу понять – это из-за вооруженных охранников в банданах, стоящих за спиной каждого. То есть буквально у каждого есть своя тень.

У гигантских грузовиков, стоящих в ряд, – несколько режиссерских кресел. Что в грузовиках – я не вижу, потому что ко мне они обращены кабинами.

Все это – как декорации к фильму, разбросанные на гигантской площадке. Однако самое интересное находится в самом центре. Гигантские стеклянные витрины тянутся по меньшей мере метров на тридцать (да-да), и на темно-синем бархате, выстилающем внутреннюю часть, под полуденным солнцем сверкают бриллианты. Но не бриллианты заставляют меня сглотнуть, а гравировка на витринах:

Энн-Мари Лед.

– Она сделает тебе кольцо.

Я застываю, когда до меня долетает голос Энцо. Мне не хочется поворачиваться к нему.

Проходит несколько секунд, и я чувствую жар его тела. Он умеет ходить бесшумно, как пантера.

– Что все это значит? – спрашиваю я.

– Единственные люди, которые знают, что мы уже женаты, – это священник, Мино, – ты скоро с ним встретишься, – и Энн-Мари, – туманно отвечает он.

– Зачем ты ей рассказал? – вырывается у меня прежде, чем я понимаю, о чем спрашиваю.

Энцо молчит, поэтому я оглядываюсь и поднимаю на него глаза.

Он ждал этого, на его лице написано любопытство.

– А ты как думаешь, почему я ей рассказал?

Горло внезапно перехватывает под его пристальным взглядом, Энцо медленно качает головой, предостерегая меня от неверного шага. Он подходит еще ближе, вплотную ко мне, и я непроизвольно втягиваю воздух. Это была моя ошибка, потому что я чувствую запах опасности, на языке появляется вкус жженого сахара. Черт бы побрал этого Энцо.

Его взгляд падает на мои губы.

– Ты думаешь, я трахаю ее, Маленькая Невеста?

– Перестань называть меня так, – хрипло говорю я.

– Тебе все равно, трахаю ли я ее, Маленькая Невеста?

– Я сказала: перестань называть меня так!

Его взгляд ловит мой.

– Почему? Ты – моя невеста.

– Это ты так говоришь.

– Так говорит закон. Разве нет?

Я закатываю глаза и отвожу взгляд, но Энцо ловко хватает меня за подбородок и поворачивает к себе.

– Я сказал что-то смешное? – Его голос как засахаренный мед – шершавый и вязкий.

– Закон ничего не значит для таких мужчин, как ты.

– Вот тут ты очень, очень не права. – Я заставляю себя не реагировать, когда его мозолистые пальцы пробегают по коже моей шеи. – Закон – это то, что я говорю. Правила – то, что я придумываю. Ожидания – то, что я устанавливаю. Поэтому я повторю: ты моя жена… и так говорит закон.

То есть говорит он сам.

– Так наше свидетельство о браке настоящее?

– Да, – кивает он. – Копия ждет тебя наверху.

Я ищу ложь в его глазах, но они непроницаемы.

Вытягиваю шею, чтобы уклониться от его прикосновений, и, слегка повернувшись, делаю шаг вперед, чтобы он не стоял у меня за спиной.

– Кажется, мой отец хотел устроить свадьбу, – говорю я.

– Твой отец больше не имеет значения. Теперь империю Ревено контролирует Бастиан Бишоп.

Мой позвоночник напрягается, я качаю головой. Новость о смене власти ужасом прожигает насквозь.

Энцо внимательно наблюдает за мной, делая театральную паузу, затем продолжает:

– Твой отец жив, что само по себе странно после того, как он отказался от сделки. Но это тоже ничего не значит, ведь я тебя заполучил.

Он замолкает, ожидая, что я скажу: отвергну или признаю его предположение, что отказ вернуться сюда был в первую очередь моим решением, отец тут ни при чем.

Но я молчу, и он не оставляет меня в неведении; раздражение проступает у него на лбу в виде мелких морщинок.

– Твой отец был смещен с поста за свои действия, касающиеся нарушения контракта. Так что он был вынужден передать факел твоей сестре, а она уже передала его Бастиану, что гораздо лучше для меня. Парень более открыт для перемен, чем твой отец.

Его слова прокатываются в моем сознании, как волна, разбивая все планы, которые я строила. Я должна была стать мостом между двумя семьями, объединить империю моего отца с империей Энцо, но, похоже, они все решили без моего участия. В горле резко пересыхает, голова кружится от мыслей, но только одна оседает на осколках моего разума.

Какая от меня теперь польза?

Конечно, я не говорю этого, а вместо этого начинаю:

– Если это так, зачем ты привез меня сюда?

Энцо наклоняется ближе, так близко, что тепло его дыхания обдувает губы.

– Я ведь купил тебя, не так ли?

Слова бьют сильнее, чем я хотела бы признать, но они, несомненно, верны. Энцо купил меня, как чиабатту из пекарни «Чиаро», но что будет, когда эта чиабатта станет кислой и покроется плесенью?

Пытаюсь отвернуться, но он не позволяет мне этого сделать: хватает меня за талию, прежде чем я успеваю моргнуть. Его глаза неприятно сужаются, поэтому я закрываю свои, чтобы спрятаться.

Яркая вспышка щелкает по векам, и я, моргая, смотрю влево. Примерно в пяти метрах от меня присел мужчина, держа в руках камеру. Он коротко кивает, и Энцо отпускает меня.

– Как я уже говорил, никто не знает, что мы женаты. – Он начинает стаскивать с себя вчерашнюю рубашку, и мое внимание переключается на его длинные пальцы. Слежу за тем, как они проталкивают каждую пуговицу через отверстие, по одной за раз. – Мы будем информировать наших людей постепенно. Мы не скажем все сразу. И мы не оставим никого, кто бы усомнился в подлинности наших отношений.

Он стягивает рубашку с плеч, обнажая грудь, и мой пульс слегка подпрыгивает.

У него упругая, темно-золотистого цвета кожа. Я ожидала, что его тело покрыто татуировками, но нет – никаких чернил. Зато полно шрамов: следы от ножа у ребер и следы от пули на груди – раны, которые зажили, но не исчезли.

Энцо бросает рубашку человеку слева – я не видела, как он подошел, – и поворачивается ко мне. Я чувствую, как во мне напрягается каждая мышца. Придурок он или нет, но нельзя отрицать, что он великолепен. Золотой бог, посланник небес, хотя на самом деле под его кожей обитает дьявол.

Мой взгляд падает на кулон, и я снова задаюсь вопросом, какую тайну он хранит.

– Ты понимаешь, что я тебе говорю? – спрашивает он, скользя взглядом по моему лицу, и на его собственном появляется намек на веселье.

– Ты хочешь, чтобы люди поверили, что мы выбрали друг друга, да?

Он цокает языком.

– Мы действительно выбрали друг друга.

Я усмехаюсь, и он приподнимает бровь. Ладно, технически мы это сделали, в том смысле, что я, помнится, спрашивала, хочет ли он легкого пути в империю Ревено, и он сказал, что да.

– В целях удобства, конечно, но теперь ты хочешь, чтобы люди думали, что наши отношения настоящие, а не простая деловая сделка? – подливаю масла в огонь.

– По контракту я даю тебе свое имя: Фикиле, – шипит Энцо. – Наши отношения настолько реальны, насколько это вообще возможно.

Раздражение, разбавленное чем-то, что я не могу точно назвать, растет в моей груди, и я вздыхаю, приглаживая волосы. Он выжидающе смотрит на меня.

– Тогда, полагаю… нет, Энцо, я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Он делает шажок ко мне.

– А я думаю, ты прекрасно понимаешь. – От его опасной близости я сглатываю, и глаза Энцо темнеют. – Ты точно знаешь, что я имею в виду.

Я знаю?

– Почему ты уволил того парня, официанта? – выпаливаю я.

Лицо Энцо каменеет.

– Почему тебя это волнует?

– Он мне понравился.

Чувствую, как он напрягается.

– Тебе… понравился официант? – Идеальное тело прижимается ко мне. – И что же он сделал, чтобы тебе… понравиться?

– Он был хорош в своей работе, уделял мне внимание. Он был добр ко мне.

– Добр к тебе. – Его глаза сужаются, напряжение сжимает челюсти, и когда он говорит, слова проходят сквозь стиснутые зубы. – Он говорил с тобой?

– Ну, нет…

– Он смотрел на тебя?

– Нет, но…

– Может, он спас тебя?

Мои брови сходятся на переносице.

– Что? Нет…

– Так как же он заслужил звание спасителя? – Фикиле буквально выплевывает это слово.

– Эм-м…

Я правда так его назвала? Ну да, да – в шутку, но прямо сейчас ни одна здравая мысль не приходит мне в голову, потому что Энцо напирает на меня все сильней и сильней.

– Так что он сделал, чтобы заслужить твою улыбку? – зудит он, и раздражение волнами распространяется от него во все стороны.

Какого черта происходит?

Дурдом какой-то. Выеденного яйца не стоит, но он продолжает наступать.

– Скажи мне, достаточно ли хорошо сваренного кофе?

Моя спина ударяется о кирпичные перила, а его ладони так близко, что касаются моих ребер. Мурашки бегут по рукам, и я сжимаю губы в твердую линию.

– Если так, я могу приготовить двойной, а? – Его лицо утыкается в мою шею, и я кусаю внутреннюю часть щеки, чтобы не задохнуться, когда его губы прижимаются к пульсирующей ямке у меня под ухом. – Ночь в твоей постели, может быть?

Мои внутренности искрятся жаром, и я закрываю глаза, зарываясь в его волосы. Чертово тело – оно реагирует на близость, даже когда смысл его слов грязен и унизителен.

Неважно, что сейчас происходит со мной – он бесит меня, поэтому я запускаю руку в его темные пряди и сильно дергаю.

Низкий рык окатывает меня волной возбуждения, а когда его разгоряченный взгляд встречается с моим, я выдавливаю легкую улыбку.

– О, Энцо, – шепчу я, стараясь смотреть на переносицу. – Если бы ты только знал, как мало пришлось сделать многим мужчинам, чтобы попасть в мою постель.

Ярость грохочет в его груди, и он крепко сжимает мое бедро.

– Ты лжешь, – шипит он.

– Ты никогда этого не узнаешь.

Он скрежещет зубами, пальцы больно впиваются мне в кожу.

– Я могу подойти?

Мой позвоночник выпрямляется при звуке голоса Энн-Мари, я толкаю Энцо в грудь, но он не двигается. Стоит неподвижно, не сводя с меня глаз, пока не раздаются чьи-то шаги.

Злобное выражение меняется на безразличное, и он разворачивается.

– Да, конечно.

Энцо смотрит не на Энн-Мари, а на женщину с длинными каштановыми волосами и нервной улыбкой. Он делает шаг к ней, и я следую его примеру.

И тут же ее улыбка вспыхивает совсем другими красками.

– О… о, это же мисс Ревено!

Прижимая к груди небольшую папку, она бросается вперед, но Энцо не дает ей подойти слишком близко ко мне. Ее щеки слегка розовеют.

– Мисс Ревено, простите меня, – выдыхает она счастливо. – Я понятия не имела, что вы и есть та самая счастливица. Это огромная честь!

Внезапно тепло разливается по холодным трещинам моей груди, и я обнаруживаю, что улыбаюсь ей в ответ.

– Спасибо, гм-м…

– Зовите меня Клэр. – Женщина чуть ли не подпрыгивает на носках. – «Форчен Флейр»…

Мои брови приподнимаются.

– Простите, вы из журнала?

Она снова кивает.

– О да, да. Мы обращались к мистеру Фикиле некоторое время назад, чтобы написать статью про самого завидного холостяка в штате. Он, конечно, был слишком занят, а потом, когда перезвонил нам, сказал, что не сможет дать интервью, потому что он больше не холостяк. Мы умоляли его поделиться фотографией избранницы. И узнать сейчас о том, что это вы… это не поддается описанию!

Она буквально сияет, и в моем животе расцветает маленькая искорка гордости. Мне так любопытно узнать, видела ли она меня на сцене. Осмеливаюсь взглянуть на Энцо и замечаю, что он смотрит на меня явно с ожиданием… чего-то.

– Я должна спросить. – Ее волнение заразительно, и я ободряюще киваю. – Как вы думаете, вы когда-нибудь вернетесь в мир большого спорта?

Упс… Иллюзия, которая сумела просочиться в мой разум, в один миг рассеивается, и реальность снова становится до ужаса ясной. Это унизительно, с какой стороны ни посмотри. Настолько, что я не могу подобрать слов, чтобы ответить. И я не могу встретиться с насмешливым взглядом Энцо.

Проглатываю смущение и притворяюсь, будто мне наплевать, что люди так сильно хотят, чтобы я была моим близнецом. Что это все, что они видят. Я не могу винить их за это, это естественно. Какой козырь может вытащить балерина против перспективной спортсменки, от которой ждут олимпийского «золота»?

Да никакого.

Я горжусь своей сестрой, но я не она.

Заставляю себя посмотреть в лицо особы, свидетельницы этой катастрофы. Которая трахается, а может, и не трахается с мужчиной, задумавшим этот брак. Фиктивный, я надеюсь.

Расправляю плечи и говорю:

– Итак. Бриллианты.

Энн-Мари ухмыляется, в ее кошачьих глазах появляется неприятный огонек, тем не менее она протягивает мне руку:

– Пойдем, Бостон.

В тот момент, когда мое имя слетает с ее губ, Клэр напрягается, но я не смотрю в ее сторону. Я следую за красоткой, потому что в данный момент только так я могу избежать позора, грозящего поглотить меня целиком.

Грустно то, что все это не для меня. И это только первое из многих знакомств, которые наверняка пройдут точно так же. Но есть и приятная новость: скоро он поймет, что «покупка» невесты совсем не была победой на аукционе.

Он не приобрел единственный в своем роде бриллиант.

Он получил подделку.

Интересно, сколько будет еще таких обломов, прежде чем он задумается о политике возврата в липовом брачном контракте?

Внимание, спойлер: смерть – единственный выход.