Я МОРГАЮ И МОРГАЮ, ЕЩЕ И ЕЩЕ, И МЫ ОБЕ ВСЕ ЕЩЕ СИДИМ НА ПОЛУ.

Должно быть, я неправильно ее расслышала? Не может быть, чтобы она сказала то, о чем я думаю.

Ей требуется несколько мгновений, чтобы понять, что у меня нет ни малейшего намерения пожимать ей руку, и она опускает ее.

– Хочешь закурить? – спрашивает она, как будто минуту назад не случилось ничего необычного, и берет сигару, лежащую на краю моей кровати. – Вообще-то я прокралась сюда тайком. Мне было скучно, и я подумала, что тебе, наверное, тоже, поэтому я пришла, но тебя не было. Но теперь ты здесь… Если тебе не скучно, я, конечно, могу вернуться к себе. Но меня наверняка поймают на обратном пути, так что, может быть, сначала я немного покурю?

Я с трудом успеваю за ее словесным потоком. Осматриваю ее с головы до ног. На ней нет ни носков, ни обуви, ногти на ногах покрашены в ярко-розовый цвет. У нее идеальные пропорции, без изъянов. Без резких линий. Никаких шрамов.

Мы примерно одного роста, но на этом сходство между нами заканчивается.

Я золотистая блондинка, а ее волосы черны как ночь и отливают темно-бордовым, когда на них падает свет. У меня пряди доходят до середины спины, а она коротко подстрижена. То есть как коротко – гладкие и шелковистые ее волосы чуть-чуть не достают до линии изящных плеч.

У меня глаза мягкого зеленого оттенка, а у нее они ярко-изумрудные и обрамлены длинными ресницами. На ее лице нет ни грамма косметики, но щеки сияют, а губы сочные, как будто она наелась вишен.

Ее тело вызывает у меня знакомое, сводящее желудок чувство неполноценности. Чем больше я смотрю на нее, тем глубже становится это чувство.

Сколько я себя помню, все, чем я хотела заниматься, – это танцевать, но, как только мое тело перестало меняться, я в своем стремлении быть не такой, как все, захотела быть полной противоположностью стереотипному образу балерины.

К сожалению, мое желание исполнилось, теперь я бы многое отдала, чтобы моя фигурка стала точеной, как у балерины. Не имело значения, что, рассуждая логически, мое пятнадцатилетнее, семнадцатилетнее и девятнадцатилетнее тело не должно было влезать в купальник того же размера, который был мне впору в тринадцать лет. Но я все равно делала все, чтобы это было так.

У меня слишком широкие плечи и бедра, а из-за этого, несмотря на все усилия доктора Бреннона, неровное плие. Плие в балетном мире – это приседание из второй позиции. Я была в отчаянии, когда медосмотр, необходимый для поступления в престижную академию танца, в которую я стремилась попасть, закончился кошмаром. Они признали меня физически неполноценной и вынудили отказаться от места, которое я заслужила.

Сколиоз.

Одно бедро выше другого, то же самое в плечах.

Незначительно, да, но важна каждая деталь. Чтобы быть идеальной танцовщицей, ваши бедра и плечи должны создавать идеальный квадрат, что невозможно, когда стороны не выровнены. Корректирующая хирургия и чудовищное количество подтяжек на спине сотворили чудо, но к тому времени, когда меня сочли излечившейся, ну или просто мое состояние стабилизировали, было уже слишком поздно.

Моя грудь выступала за пределы ребер, она была упругой, но не того размера, который мужчина мог бы счесть желанным. Возможно, даже не женственной.

Мои бедра слишком велики, а то, что шаловливо называют попкой, именно попкой и было – слишком круглая, чтобы вписываться в стандартные размеры.

Ну и так далее.

А эта девушка… Она элегантна и чувственна, хотя явно не пытается быть таковой. Ее изгибы женственны и округлы, и зависть, которую я никогда не испытывала (по крайней мере, я так думала), поселяется у меня в животе.

Я его вторая жена.

Ее слова и равнодушный тон, которым она их произнесла, повисают в воздухе.

Конечно, она относится к тому типу женщин, которых хотел бы видеть рядом с собой такой потрясающе красивый мужчина, как Энцо… если бы ему пришлось выбирать.

Не то чтобы он не выбирал меня, но, если по-честному, так и есть. Я должна была выйти замуж за его бесталанного сына, но я предложила ему другой вариант, и он согласился.

Хотя уже сказал «да» другой…

Девушка достает неизвестно откуда золотистую зажигалку, открывает ее, затягивается сигарой и крутит ее между пальцами, наслаждаясь.

Мне требуется целых три секунды, чтобы понять, что это вовсе не сигара.

Это косяк.

Огромный, размером с сигару косяк.

Я наблюдаю, как она затягивается и надолго задерживает дым в легких. Когда она выдыхает, ее лицо на мгновение скрывается за белым клубком; затем дым медленно рассеивается, открывая ослепительную белозубую улыбку.

Девица наклоняется вперед, предлагая мне косяк, и, хотя я не курю, я беру его. И дважды затягиваюсь, прежде чем отдать обратно, потому что какого хрена?

После того как я громко кашляю, ударяя себя в грудь, снова смотрю ей в глаза.

– Есть ли еще кто-нибудь из тех, кто заперт в этих стенах, о ком мне следует знать?

– В каком смысле? – Она смотрит на меня с любопытством.

– Жены, – невозмутимо отвечаю я. – Сколько еще жен у мистера Фикиле?

Ее брови идеальной формы подпрыгивают, рот открывается… а потом она хохочет.

Смех такой громкий и долгий, что мне хочется влепить ей пощечину. Должно быть, она чувствует это, потому что резко поворачивает голову в мою сторону и замолкает, слегка поморщившись.

– Прости, я не имела в виду, что я его жена.

– Так ты типа его лучший друг или что-то в этом роде? – Может, она имела в виду партнера по бизнесу? Думаю, у некоторых мужчин такое бывает, хотя на самом деле в большинстве случаев это просто прикрытие для любовниц.

– Нет, я имела в виду, что я была его женой, но больше ею не являюсь, – отвечает она с улыбкой, как будто это вполне нормально.

Но это не нормально.

Она была женой Энцо Фикиле?

– Позволь мне просто… – Я замолкаю, пытаясь проникнуть в ее мысли. – Вы двое были женаты. Ты и Энцо.

– Да.

– Но теперь вы… не женаты.

– Вот именно. – Она улыбается.

Но я серьезна, и через мгновение она понимает, что у нас вовсе не дружеская беседа.

Что я раздражена.

Что я сержусь.

И еще кое-что, о чем я не буду упоминать.

Катана медленно поднимается.

– Может, мне стоит…

– С каких пор?

– …просто уйти, – заканчивает она, оставляет косяк дымиться на краю моего стола и подходит к двери.

Я разбиваю фарфоровую статуэтку и бросаю в нее острый осколок. Он царапает запястье. Катана вздрагивает, поворачивается и ошарашенно смотрит на меня, маленькая красная капля скатывается по коже.

– Что за черт?!

Что за черт – вот именно.

Я вскакиваю на ноги.

– Вы были официально женаты?

– Да.

– И теперь вы официально разведены?

– Да.

Мои глаза сужаются, и я беру вторую статуэтку.

– И все же ты живешь в его доме.

Выражение ее лица становится настороженным, костяшки пальцев, сжимающих дверную ручку, белеют.

Мой желудок угрожает выплеснуть то немногое, что в нем есть, а руки и ноги начинают дрожать. Мне приходит в голову одна мысль, но я не хочу ее озвучивать.

Мне не нужен ответ на этот вопрос, потому что если это то, о чем я думаю, то…

Катана собирается уйти, а у меня подгибаются колени от желания остановить ее, но я этого не делаю. Держусь до тех пор, пока она не переступает порог моей комнаты – я даже не успеваю удивиться тому, что дверь не была заперта на замок снаружи.

Бросаюсь вперед и кричу:

– Когда?

Я ожидаю, что она тут же сорвется с места, – что-то в ней подсказывает, насколько она по своему складу отличается от меня. Она красива и великолепна сложена, как и подобает девушке моего возраста, но она слаба в том, в чем сильна я. Это написано у нее на лице. Она не сразу осознала, что совершила ошибку, заявившись в мою комнату.

Я могла бы убить ее, если бы захотела, и она ничего не смогла бы сделать, чтобы остановить меня.

– Когда? – тихо повторяет она и быстро смотрит в коридор. Я не уверена, ищет ли она помощи или хочет убедиться, что ее не застукали. – Когда что?

– Когда вы развелись?

На ее лице появляется выражение печали, осмелюсь сказать, даже сочувствия, и она тихо улыбается мне. Я знаю, что она собирается сказать, еще до того, как она это говорит:

– В тот день, когда он увидел тебя.