Когда в Кельне выпал первый снег, был, кажется, конец декабря. Я ехала на велосипеде домой поздно вечером, дорога была темной и скользкой. Один поворот оказался неудачным, и рюкзак, полный библиотечных книг, перевесил меня. Мы с велосипедом упали прямо в этот легкий, влажный и невинный снег. Ничего страшного не произошло, только на коленке появилась небольшая дырка и крутить дальше педали было больно. Остаток дороги я медленно тащила за собой велосипед и, чтобы отвлечься от зудящего чувства в колене, слушала аудиокнигу – «Альтист Данилов» Владимира Орлова. «Боящийся несовершенен в любви», – говорит герой. Отсылка к библейскому посланию: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви». Почему «любовь и страх»? «Любовь и совершенство»?
С совершенством, кажется, понятно. Платон в «Пире» говорит, что любовь – это стремление к целостности. Совершенство – это и есть целостность. Современное употребление слова подбрасывает нам другой смысл, но первое, философское и религиозное значение слова именно такое – всеполнота. Совершенство значит не лучшее из возможного или невозможного, а то, что все потенции реализовались и каждая из них точно соотнесена с центром – всё есть и всё на своем месте. В этом смысле в совершенстве нет движения, а если мы и мыслим его, то как бесконечное круговращение – как колесо. Из этого образа берут свое начало многие теогонические сюжеты: колесо в восточных религиях, вечное возвращение или само сотворение мира как начало движения и отпадение от вечного центра. Велосипеду, чтобы колеса пришли в движение, нужна цепь. Миру, чтобы быть в движении, – причинно-следственная связь (цепь) событий. От начала времен до влажной и снежной немецкой улицы – всё одно.
Почему страх? Разве не страх говорит нам о любви? Не от страха или близкого ему волнения колени трясутся, путаются мысли, настигает легкий головокружительный озноб? Нет, страх говорит нам еще не о любви, а только о первой влюбленности, некотором намеке на связь и целостность. Но она еще не случилась, мы еще не знаем, получится ли она. В этом состоянии еще господствует природа, а не свобода. Влюбленность может исчезнуть, переметнуться, поскользнуться, она вся во времени и зависит от него. Во влюбленности еще есть выбор. В любви – уже не природа, а свобода. Время ей дружественно, а значит, она свободна от силы прошлого, перипетий настоящего и никакого выбора в любви нет. Страх бывает только во времени и в природе. В любви, где нет ничего, кроме целостности и свободы, страха нет. Как два колеса велосипеда – связанные, но каждое из них имеет свой ход и свой центр.
Я пришла домой совсем поздно, разложила на столе библиотечные книжки, но читать не стала. У меня не было страха, было только совсем новое чувство, что все это было до, есть сейчас и никогда не пройдет. А как оно будет или когда здесь – не изменило бы самой связи, а только сделало бы мир больше или меньше. Я уснула очень счастливая, хотя, кроме связи, почти ничего еще не было.
Один мой сокурсник сказал, что девушкам нельзя доверять философские занятия, потому что их выбор научных тем слишком сильно определяется теми, в кого они влюбились. Мол, мужчины более ответственно и хладнокровно подходят к выбору авторов и проблем: в их работах не появляются отсылки на авторов, которым интересуется их возлюбленная, а если даже они и садятся за рабочий стол, чтобы впечатлить женщину, то по-деловому, то есть заняты они все равно проблемой и автором, а не поют оды любимому философу. Я больше десяти лет возвращаюсь к этому вскользь высказанному соображению и все еще с ним радикально не согласна. Не только потому, что видела исключения в обе стороны, но и потому, что точно знаю, что́ меня связывает с Фридрихом Шеллингом. От всех его текстов, в которых и правда очень много написано про любовь, у меня есть стойкое ощущение, что мы очень похожи. Исаак Зингер сказал в «Шоше»: «Я сразу узнал в нем своего человека. Он хотел того же, что и я, – невозможного».
Та любовь, о которой пишет Шеллинг, – не эмоция, не чувство, а особое внутреннее расположение нашего Я по отношению к фундаментальному принципу мира – Абсолюту. Шеллинга не зря называют «философским Протеем». Абсолют у него имеет разные имена: Всё, Единство, Бог, А = А – и так далее. Выбор термина зависит от того, какое измерение мира он описывает. Любовь для Шеллинга – это особая связь и принцип единства, но не такого, которое закрыто само в себе, а деятельного и объединяющего, свободного, а значит, всегда внутреннего. Какое измерение мира мы бы ни затронули, там всегда будет то, что Шеллинг обозначает как любовь. Любовь как связь проявляется во всех измерениях, но в каждом она имеет абсолютное начало, поэтому и сами измерения тоже связаны – посредством любви.
Та любовь, о которой пишет Шеллинг, не встречается в самом мире как что-то, на что мы можем указать: «Любовь не достигает Бытия». Философ сказал бы, что это не феномен. Она никогда не «помещается» в слово или понятие. Думаю, Шеллинг не стал бы настаивать и на том, что о любви нужно судить по действиям и поступкам. Этот тип связи надежно защищен от разлуки расстоянием, да и ход времени не делает любовь слабее – наоборот. Про любовь даже нельзя сказать, что она есть добро. Она еще до категорий добра и зла, да и каких бы то ни было категорий. И все же у нее есть реальность. Жизнь и поступки человека, который ощущает в себе эту связь, совсем иные, чем того, кто не чувствует ее. Перефразируя Витгенштейна, можно было бы сказать, что «мир того, кто любит, отличен от мира того, кто не любит».
Молодой Шеллинг философией любви интересовался мало. В юном возрасте его больше увлекали структурные вопросы: как нам в самом общем виде описать то, как начинается и как устроен мир? Ответы предшественников его не устроили. Поэтому в яростных философских дебатах юный Шеллинг сформулировал принцип, которому останется верен до конца жизни – принцип деятельного тождества: «А есть А» или «Я есть Я».
В мире вещей все, что мы мыслим, подчинено, во-первых, различию формы и содержания, во-вторых, причинно-следственным связям. Без этих категорий мира для нас просто нет. Однако, как только мы хотя бы на секунду переключаем свое внимание с внешнего мира на внутреннее, то моментально схватываем интуицию, что это еще не всё. В пространстве мысли мы отдаляемся от мира вещей, и чем больше размышляем, тем острее перед нами встает вопрос, как глубоко мы можем зайти в этом отдалении от Бытия. И о том, как связано то, что мы ощущаем от мира, с тем, что открывается нам в мышлении. Самого Шеллинга это привело к главной философской задаче его жизни – сформулировать такой принцип, который указал бы на источник всех возможных причинно- следственных связей и на то, что на самом деле различие формы и содержания есть не сущность мира, а только способ нашего его восприятия. Его ответ – Я. Ничто другое не дано нам как единство формы и содержания, ничто другое мы не можем мыслить как причину самого себя. В то время как все внешнее имеет для своего существования внешнюю причину (колесо велосипеда приводит в движение внешний импульс), никакого внешнего импульса для мышления нет. Да, внешний мир дает нам материал для мышления, а также повод, но то, что приводит в движение саму мысль, не имеет внешней причины.
Шеллинг перенес этот принцип на всю свою философию, главным образом на природу. Саму природу нужно мыслить как Абсолют: «Единственной конечной целью всякого рассмотрения природы и науки о ней может быть только познание абсолютного единства, которое обнимает целое и которое в природе дает себя познать только с одной своей стороны. <..> Корнем и сущностью природы является то, что связывает бесконечную возможность всех вещей с действительностью особенных [вещей] и потому составляет вечное стремление к зачатию и его первопричину. <..> Теперь нам открывается доступ к истинной сердцевине <..> природы как неразличенности, в которой все вещи в равной мере находятся как одно…»[220]
Поразительно, что самое первое отчетливо сформулированное определение любви[221] Шеллинг дает в работе «Афоризмы о философии природы» (1806/07): «Вот тайна вечной любви: то, что могло бы быть абсолютным само по себе, не считает для себя добычей[222] быть только самим собою, но существует лишь в и с другим. Если бы каждое было бы не целым, а лишь частью целого, то это не была бы любовь. Любовь существует именно потому, что каждое есть целое, и все же оно не существует и не может существовать без другого»[223].
Вся природа проникнута любовью как принципом единства. Но отличается ли чем-то любовь человеческая от метафизической? Начиная с 1809 года во многом под влиянием немецкого романтизма, но не изменяя своей главной идее единства и первого принципа, Шеллинг открыто связывает любовь и свободу.
Его определение свободы хоть и основано на почти неизвестных сегодня авторах, но для истории философии оказалось революционным: «Свобода – это способность к добру или злу»[224]. Из этого определения следует радикальный вывод. Свобода не имеет ничего общего с выбором. Как только человек задается вопросом, выбрать ему А или Б, он тем самым тут же покидает пространство философии и метафизики. Мысля какие-то конкретные оппозиции или варианты, мы оказываемся в мире вещей, а он конечный и обусловленный. Шеллинга поэтому не интересует так называемая свобода выбора, важна только абсолютная свобода. По-настоящему свободный человек вообще не выбирает. Он только осознает свое внутреннее решение и реализует его.
Из определения следует, что осуществление абсолютно свободного выбора может быть добром или злом. Но значение этих понятий тоже отличается от уже привычного. Сами по себе эти категории не абсолютные, хотя совершенно реальные. С их помощью обозначается изначальное напряжение и конфликт движущих сил мира. Строго говоря, если бы мир был другим, эти же самые диспозиции могли бы появиться и под другими именами. Главное и существенное – их функция. Как бы по-разному в мире не проявлялось добро, под ним всегда имеют в виду гармонию и центр, то есть восстановление равновесия. Шеллинг часто прибегает к метафоре круга, центра и периферии. В человеке есть изначальный баланс сил, но по мере развития индивидуальности происходит смещение из центра на периферию. Это неизбежно, однако внутреннее осознание центра существенно меняет нашу картину мира и жизни. В том же контексте Шеллинг часто пишет о Боге (которого тоже по-библейски определяет как любовь); для него отношение центра и периферии устойчиво. Именно в этом смысле обращение к чему-то высшему, говорит он, есть напоминание и путь к восстановлению баланса. Сегодня для очень близкой мысли есть, может быть, более простое выражение. О сильном духом человеке – и в этой силе мы обнаруживаем и добро – говорят, что у него есть внутренний центр. Человек с внутренним центром не будет сознательно определять свою волю и поступок к злу. Он именно тем, что держит в себе центр, все время ориентирован на Абсолют, где нет перекоса сил в какую-либо сторону, а значит, нет и зла.
У злого человека, напротив, есть иллюзорное представление, что он может организовать свою жизнь как-то отдельно от Абсолюта. Поэтому его отношения с собой, миром и даже со временем извращены. Примечательно и то, что у Шеллинга, в отличие от, например, Гегеля, мы не найдем рассуждений о том, к каким катастрофическим последствиям для мира может привести и приводит чье-то внутреннее зло. По всей видимости, Шеллинг полагал, что нет смысла говорить о самых разнообразных следствиях человеческого зла или, как он синонимично его обозначает, эгоизма. История видела и еще увидит их сполна. Важно другое: их причина всегда одна, решение тоже всегда одно, а произойти это может только в частном порядке. Эгоизм следует преодолеть, и нет никакого противодействия ему, кроме любви в указанном выше смысле.