Не плакать, не смеяться, но…

Нужно ли философу много для счастья? Не все были так радикальны, как Диоген, проживавший в бочке, или как Платон, говоривший, что тело лишь темница для души, а значит, философ может с радостью отречься от всего материального. Правда, не в том смысле, что философ не хочет или не может радоваться миру, а в том, что его глубокая связь с Абсолютом позволяет ему быть независимым от того, есть вокруг него материальные блага или нет.

В основании всех этих рассуждений лежит идея, кристаллизованная Декартом: тело и душа разные и радуются они разному. Согласно Декарту, душа «имеет свое местонахождение преимущественно в маленькой железе, расположенной в центре мозга, откуда она излучается во все остальное тело». Тело же, в свою очередь, воздействует на душу, а результат этого воздействия – страсти. Они, как пишет Декарт, «побуждают и настраивают душу человека желать того, к чему эти страсти подготовляют его тело; так, чувство страха вызывает желание бежать, а чувство отваги – желание бороться; точно так же действуют и другие страсти», человеческая воля – посредник между душой и телом – должна утихомирить волнения души и «не допустить их следствий и сдержать многие движения, к которым страсть располагает тело».

Душа, в свою очередь, и сама хочет воспротивиться страстям – они мешают ее покою и ясности пути. Даже самая «слабая» душа, говорит Декарт, при хорошем руководстве может полностью овладеть своими страстями, так как каждая страсть и каждое движение души связаны с соответствующей мыслью; упорядочить их – значит упорядочить и подчинить страсти. Отсюда происходит и то, что в Новое время было названо аффектами или аффектами души, а позже стало психологией.

Впрочем, Декарт сделал только набросок этой парадигмы. По-настоящему эту механическую машину запустил Томас Гоббс. Его «Левиафан» (1651) принято читать как политический трактат; таков он и есть, но если мы посмотрим на главный тезис (людям нужен внешний государь, потому что иначе нас ожидает «война всех против всех»[208]), то увидим, что в его основе лежит парадоксальное для рассудка соображение. Так, примитивное прочтение этого тезиса было бы такое: люди очень разные, поэтому их нужно как-то объединить. В целом мы и сегодня видим в этом смысл правительства – кто-то должен унифицировать все наше разнообразие и привести наши потребности к общему знаменателю, пусть и пожертвовав некоторыми особенностями. Однако глава 6 («О внутренних началах произвольных движений, обычно называемых страстями, и о речах, при помощи которых они выражаются»[209]), если отнестись к ней всерьез, приведет нас к радикально иному выводу: мы ищем общий внешний знаменатель именно потому, что мы на самом деле одинаковые. Вся «теория аффектов», изложенная Гоббсом, направлена на то, чтобы это подтвердить. Именно из-за того, что человеческое существо весьма однообразно реагирует на внешние раздражители (Гоббс пишет о надежде, страхе, удовольствии, гневе и так далее), человек не может самостоятельно разобраться с тем, что жизни людей складываются по-разному. Отсюда потребность во внешнем контроле и внешнем векторе.

Эту теорию не так-то просто отвергнуть, но намного больше смысла она приобретает, если не использовать ее как объяснительную модель всего, а только учесть, как перспективу. Ведь исходит она из механистического и поэтому не всеобъемлющего представления о том, что аффекты и эмоции имеют внешний источник. Это, конечно, не так.

Когда мы говорим, что нужно осознавать эмоции (аффекты) и управлять ими, мы исходим из того, что некоторые внешние стимулы вызывают определенные внутренние реакции. Например, я наблюдаю вопиющую несправедливость и от этого злюсь. Я получаю хорошую новость и радуюсь. Я вижу любимого человека – и мне приятно. При этом выпадает из вида вопрос, что именно возбуждается внешним импульсом и как между внутренним и внешним возможна связь. Дело в том, что, если бы эмоция приходила только из внешнего импульса, а душа не имела бы с телом общего начала, объяснить внутреннюю жизнь человека было бы невозможно.

В конце XVIII – начале XIX века на смену механистической картине мира пришла органическая. До квантовых открытий еще далеко, но теперь ученые знают то, о чем не задумывается большинство людей: жизнь происходит не только в связи с внешними факторами. У каждого живого организма есть свой внутренний принцип, центр и импульс развития. Биологи и медики стараются найти паттерны этих процессов, а философы заключают: Декарт был не прав. Тело и душа не разные субстанции. Дух и природа едины. Да, какие-то процессы можно описать механически (120 на 80 – объективно хорошее давление, если сахар в крови высок – человеку дурно), но сам процесс развития жизни связан не только с внешними факторами. И даже наоборот: внутренняя жизнь определяет внешнюю.

Стоики поняли это давно: не можешь изменить ситуацию (внешние факторы) – измени отношение к ней. Сегодня эта скорее раздражающая фраза словно бы говорит нам: ты бессилен, как ты хочешь – не получится. Но если смотреть на жизнь как на организм, а не как на механизм, то эта формула обретает спасительный смысл.

Все эмоции и аффекты (неважно, внешний импульс они имеют или внутренний) направлены на то, что можно назвать жизненной установкой или, на языке немецкой философии, внутренним центром. Это точка, из которой мы относимся к ситуации. Поэтому сплошь и рядом мы видим, что на одно и то же событие люди могут реагировать совсем по-разному. Для кого-то рождение ребенка – праздник, для кого-то – горе. Для кого-то потеря прошлой жизни – новое начало, для кого- то – необратимая трагедия. При этом, если происходит глобальная катастрофа, большинство будет скорбеть, ведь базовая человеческая установка – желание блага и мира. Вернемся к житейскому примеру. Пусть случилась маленькая катастрофа в чьей-то жизни – человека уволили. Он расстроен и удручен. Для него это конец света. Но его знакомый, заинтересованный в этой должности, видит ту же ситуацию иначе: для него это возможность получить работу, хотя он одновременно может испытывать сочувствие. В итоге уже как минимум три разные эмоции от одного и то же события: горевание, надежда и сочувствие. И они не сообщают ничего о самом событии, а говорят только о том, какая у кого установка и кто каким жизненным принципом ведом.

Для органической картины мира ключевым как раз является знание внутреннего принципа организма, а так как разницы между духом и телом в этой перспективе нет, то осознание своего душевного принципа будет – и тут нет никакой мистики – определять ход жизни и событий. Эмоции в таком случае лучшая лакмусовая бумажка. Размышление о том, почему эмоция именно такая, безошибочно вскроет главную установку.

Даже само слово «эмоция» (от лат. emoveo) означает некоторое «волнение», «потрясение», «отступление от центра к периферии». В «Философских исследованиях о сущности человеческой свободы…» Шеллинг пишет, что смятение в человеческой жизни наступает тогда, когда человек отклоняется от центра[210]; то есть когда он переносит центр на периферию, делает центром пути и жизни эмоцию. И напротив: «…всякое коренное лечение состоит в восстановлении отношения периферии к центру, и переход болезни к здоровому состоянию может, собственно говоря, совершиться только посредством противоположного, а именно посредством возвращения отделенной и единичной жизни во внутренний свет сущности <..>. Болезнь единичного [например, болезненное застревание в эмоции, пусть в страхе – А. В.] также возникает лишь из-за того, что то, что имеет свою свободу или жизнь только для того, чтобы оставаться в рамках целого, стремится быть для себя»[211]. Это «для себя» тут значит, что человек решает следовать не своему принципу, а только одному какому-то позыву. Центр, напротив, означает внутреннюю целостность и независимость. Это не значит, что он безразличен к аффектам – плохим или хорошим, но значит, что из перспективы этого центра открывается «глубочайшая бездна и высочайшее небо»[212].