Вижу я картинками черно-белыми, романтических притязаний лишен, хотел стать художником. Живу у Петровых на даче. Они, как мне кажется, хорошие люди, кормят изрядно, да и еще не этими пакетами, а со стола.

Отец семейства – большой, чернобровый. Творчески амбициозный господин. Вежливо терпит меня, но по имени не обращается. Доволен не мной, а тем, что гости его мне умиляются. Тогда он говорит, поглаживая усы: «Да вот, подобрал».

Я его понимаю, не злюсь. Он большой и тучный. Уже не гибкий, как мы, коты, да и никогда таким не был. Многое у него не получается, а то, что получается, право, можно было хвалить и больше.

Проблема его заключается, мур, в том, что как мужчина он не хочет ничего менять и пуглив как мышь. Но как человек… ведь у души человеческой нет пола (у кошачьей – есть). Вот он и страдает. Видит тягучие сны, а я их подсматриваю. Жалко его. Иногда я желаю ему быть котом.

Его хозяйка, то есть моя хозяйка, женщина цепкая. Всю ее разглядеть не получается, ну если только со шкафа или дерева. Но на дерево все нет случая залезть, а шкаф упирается в потолок. Признаюсь вам. Я, мур, большой мастак потоптаться на ее округлостях или на спине, все мягкое и теплое. Пока хозяин не видит. Она в душе́ мягкая и нежная, как все женщины. Иногда она плачет без причины или злая и грустная весь день. Я вот хозяина понимаю, а ее нет. Да, это все потому, что она женщина. А женщины и кошки непонятные. Повезло, что я кот.

Дети их на дачу уже не ездят, но я всех их помню – хорошие дети. В отличие от котят, они побольше, но растут как-то долго. Я бы даже сказал, всю жизнь, и вроде бы даже не вырастают.

Люди, конечно, странные. Их жалко, им тяжело. Язык у них какой-то сложный и не один. Огромные они, тяжелые и все время чем-то заняты, постоянно болеют и нервные.

Хозяин ходит на работу пять раз в неделю, а в кабак – один раз. В пятницу. Мы с Василием тоже в пятницу встречаемся, баба Лада выставляет миску молока под калитку. Баба Лада была бы хорошей кошкой. Живет она правильно.

У Василия вот вообще нет хозяев. Я таскаю ему иногда что-то от Петровых. Василий рассказывает, что год назад его бросила подруга, а детей своих он так и не видел. Такое часто бывает у людей, говорю я ему. Теперь он пьет прокисшее молоко, от него приятно кружится голова, и он про все забывает. Вчера Василий принес птичку – сам поймал. Я такое есть не буду, я завязал. Василий говорит, что я зазнался. Да нет, я просто ищу баланс между природой и обществом. Хотя и знаю про себя: не будь Петровых, мяукал бы по-другому. Все, короче, как у людей.

Я кот Сергей немолодого возраста. Хозяйка пару раз спрашивала у хозяина, не забрать ли меня в город. Она, правда, опасается, что я раздеру всю мебель. Еще пару лет назад, кстати, мог бы. Сейчас моей внутренней мотивации поубавилось и спорить с судьбой я не стал бы. Все, короче, как у людей.

В итоге пока решили меня не брать и понадеяться на бабу Ладу, которая тут всю зиму. Я не в обиде – крыльцо большое и теплое.

Зимой я соскользнул с крыши. Кажется, сломал лапу. Промерз в сугробе почти насмерть. Потом баба Лада меня достала, положила на печку. Но все же кот я немолодой. Лежал на печке, как Декарт, и думал. Жалею ли я о чем-то? Да, все как у людей. Жалею, что мало гулял с родителями, что рано сбежал в другой район, что детей заводил бездумно и без счета, что все не бросил ради любви, а было и такое, что бросил любовь ради всего, а оно было – не всё. Ничего не скопил на старость, мышей ловлю стыдливо, а сам труслив как они. Оборачиваюсь назад: вроде жил, а вроде – усы вот и хвост. И тот плешивый. Иногда – стыдно сказать – жалею, что я не кошка. Был бы кошкой, лежал бы ночью на груди у хозяина и вытянул бы из него этот жуткий кашель, а то ведь еще откинет хвост раньше срока, как Жора у бабы Лады в том году. Все, короче, как у людей.