Худшая из опасностей – потеря своего Я – может пройти у нас совершенно незамеченной, как если бы ничего не случилось.

Ничто не вызывает меньше шума, никакая другая потеря – ноги, состояния, женщины и тому подобного – не замечается столь мало.

«Время не превращает нас. Оно только нас раскрывает»; «Наше сознание подобно разбитой призме, которая расщепляет нашу жизнь на некую последовательность (ein Nacheinander), а воображение – другая линза, которая снова собирает ее в про-целое (Urganzes)»[151], – пишет в дневниках швейцарский писатель Макс Фриш. Бо́льшую часть своей карьеры он посвятил тому, чтобы ответить на вопрос о Я – в философии это называется «проблема субъекта»[152].

Жизнь действительно дана как некая последовательность, а «способность воображения» собирает ее в целое. С этим на первый взгляд кантовским рассуждением согласился бы и Витгенштейн, который вынес субъекта на «границу мира»[153]. Вопрос, есть ли такая точка, в которой последовательность образует целое, – это вопрос и для Фриша. Субъект – это «когито» Декарта, «пучок восприятий» у Юма, «трансцендентальное единство апперцепции» Канта, «потенции» Шеллинга. Может быть, философия не способна определиться со словом и нужен литературный образ? И нам станет ясно, что такое Я?

Фриш начинает расследование «дела о субъекте» в романе Homo Faber (1957). Он является частью негласной трилогии: Homo Faber, «Назову себя Гантенбайн» и «Штиллер». Каждый из них подсвечивает один из фундаментальных аспектов Я. Как оно возникает? Реально оно или выдумано? Можно ли от него отказаться и заменить на другое?

Главный герой Homo Faber – закоренелый технократ Вальтер Фабер, чья жизнь строго подчинена текущему порядку вещей, далека от эмоциональных потрясений и кажется ему совершенно предсказуемой. Свой взгляд на мир он отстаивает спокойно и холодно. Все человеческие действия – «рефлексы, которые могут возникать в машине с тем же успехом, если не лучше»[154]. Рефлексы. Фабер пока безсубъектен. Он способен к рефлексам, но не к рефлексии.

Рефлексия – это обращение сознания к самому себе, так определяет ее философ. С Фабером это не работает. Чтобы обратиться к себе, нужно, чтобы было к кому обращаться – какая-то внутренняя точка. Но все его существо погружено во внешний мир, он застрял в нем, но даже не понимает этого. Вся его жизнь для него «голая сумма»[155] внешних событий, а не «образ во времени [Gestalt in der Zeit]», как оно может быть у человека. И ничего во внешнем мире не говорит о том, что возможно резкое изменение, что-то произойдет и внутри Фабера зародится Я – субъект.

Однако Вальтер просчитал не все. Однажды во время круиза он знакомится с очаровательной двадцатилетней Сабет. У них завязывается роман. Любовное приключение неожиданно приоткрывает для Вальтера еще одно измерение мира – пусть пока еще не рефлексию, но маленькое окошко в другую, полную жизни и непредсказуемости реальность. Сабет водит Вальтера по Лувру, вместе они едут в Афины. Светлое чувство начинает легонько теснить технократические установки. Но радикальной перемены все не происходит. Вдруг в момент зарождающегося счастья Сабет кусает змея – и она умирает. В реанимации Вальтер знакомится с ее матерью, в которой узнает свою первую возлюбленную. Оказывается, она соврала ему, что сделала аборт, а Сабет – дочь Вальтера. Вместе они встречают ее смерть.

Смерть Сабет оказалась для Вальтера чудовищным потрясением. Ханна, мать Сабет, говорит, что его главная беда в том, что он забывает о смерти. То, что жизнь – это образ во времени, – ее слова. Но времени нет во внешнем мире, то есть там, где все время находится сознание Вальтера. Время, как писал Кант, – это внутренний опыт. А чтобы внутренний опыт был осознан как опыт, нужно применять не рассудок, а рефлексию.

Рефлексия, согласно Канту, «не имеет дела с самими предметами, <..> она есть такое состояние души, в котором мы прежде всего пытаемся найти субъективные условия, при которых можем образовать понятия»[156]. Рефлексия указывает на самую фундаментальную внутреннюю точку, которая в человеке, с одной стороны, делает возможным восприятие внешнего мира, причем объективно (в понятиях), с другой стороны, она же – потому что каждый может думать только сам – отличает человека от внешней реальности, а то и вырывает из нее.

Рефлексия, добавляет к этому Фридрих Шеллинг, всегда есть «разделение». И потенциально это несет большую опасность. Наличие у человека рефлексии совсем не гарантирует его «субъектности», хотя и является ее условием. Важно не только то Я, которое формообразуется благодаря рефлексии, но и сознание того, от чего рефлексия отделяет я; иными словами, речь о способности как смотреть внутрь себя, так и сопоставлять себя с внешним. Шеллинг поясняет: «Изначально в человеке имеется абсолютное равновесие сил и сознания. Однако он может уничтожить это равновесие <..>. Только в равновесии сил заключается здоровье. Следовательно, одна только [курсив мой – А. В.] рефлексия является болезнью духа человека, более того, там, где она устанавливает господство над всем человеком, убивается в зародыше его более высокое существование, его духовная жизнь <..>, ее разделяющая деятельность распространяется не только на являющийся мир <..>. Она делает то разделение между человеком и миром постоянным, принимая последний за вещь в себе (Ding аn sich), которую не в состоянии достичь ни созерцание, ни сила воображения, ни рассудок, ни разум»[157].

Выходит, если Кант обнаруживает, что без рефлексии нет субъекта, то Шеллинг предупреждает, что избыток рефлексии может отбросить Я от мира безвозвратно далеко. История Вальтера Фабера в этой связи и правда закончилась дурно. Кажется, обнаружить Я в зрелом возрасте – все равно что перенести тяжелую болезнь. Теперь, когда рефлексия открыла Фаберу два измерения – внешнее и внутреннее, он заболевает раком. Оказывается, сознание внутреннего и внешнего с непривычки не так-то просто удержать.

Может быть, внешнее тогда лучше выдумать? В «Назову себя Гантенбайн» (1964) Фриш попробовал посмотреть, как же это будет выглядеть. Возможно, не нужно совсем ничего, кроме Я? Пусть оно выдумывает внешний мир? Мы привыкли, что «человек что-то испытал, теперь он ищет соответствующую историю, нельзя, кажется, долго жить, что-то испытав, если испытанное остается без всякой истории»[158]. А если наоборот? Главный герой, как пишет Фриш, решает тогда примерять истории как платья.

«Назову себя Гантенбайн» не дает ясного ответа на вопрос, можно ли ограничиться одной только рефлексией и воображением. На это Фриш отвечает «Штиллером» (1954). Господин Штиллер выдумал самого себя – теперь он американец Джеймс Ларкин. Но только быстро выясняется, что мир его новых историй не принимает, ведь каждая рассказанная история не только происходит из Я, но и все Я происходят из Абсолюта. А это значит, что особенно наврать не получится. Слишком уж тесно связаны все настоящие истории, пришедшие в мир, а совсем уж сказочным в нем просто нет места.