когда-то я мечтала о Неве
широкой, впадающей в море
каменных плитах везде
кроме неба
о золотых рамах фламандцев по выходным
книжном магазине под куполом
там солнце
ленивое и продроглое
о пластиковых стаканчиках, которые съеживаются от черного чая
сахарных шайбочках на проспекте,
они делают пальцы неподвижными, липкими, сладкими,
как во сне
и тепло
мечтала
о блеске Дворцовой площади,
и своих глаз Петр меня так крепко там
обнимает
а нрав у него суровый
да мечты все сбылись своеобразным образом
не рекой я окутана, а каналами
домики узкие и флори́стые
люди красивые и одномерные
заметьте, что не «но», а именно «и»
быть первым – русская традиция
преломить хлеб – тоже, ломать – тоже
но
Россия – наше отечество, а смерть – неизбежна
вот если бы Петр остался в Голландии,
он не был бы первым
тут первым быть неприлично
нужно быть ровно
посередине
уходить с работы в то время, когда
Кант выходил на прогулку
так я и делаю, а еще —
вижу, как по Утрехту
«для плезера» едет Петр
и падает прямо в канал
вот бы порадовать Радищева
рассказать ему наконец, где же у нас столица
а то все не могли решить
кто-то смотрит сейчас на памятник,
царя в «великанском виде»[128]
Петру на земле своей нет опоры,
конь его беспокоен,
но почему им тесно на воле, но не тесно в канале
этого нам не знать
Амстердам – наша столица
шепчет мне памятник Спинозы
зачем тебе, Спиноза, столица,
говорю я, у тебя ведь все – Одно.
Амстердам, говорит он, тоже стоит на реке,
река эта тоже впадает в море
море это тоже впадает в космос,
где есть какой-то непонятный порядок
но ясный ответ на вопрос
почему нечто, а не ничто.
«Хорошей дороги», – было написано на моем бумажном стаканчике от Российских железных дорог. Да, тут поезда никогда не опаздывают, прошло несколько лет, а так и не знаю почему. Все это было ранней зимой 2022 года, прямо в Петербурге. Он мне никогда не снится, в отличие от Москвы или Уфы. В Петербурге я успела попрощаться с каждым влажным камнем. Хорошая душа – сухая душа; это ведь Гераклит говорил. Каждый камень я поблагодарила – за прошлое, за то, что оно все было, но еще будет, за то, что оно есть, в конце концов. И за то, что время дружественно любви. И пока поезд еще не пришел – а пришел он вовремя, – а ветер не до конца раскусил мои околевшие губы и не скукожил пальцы, мы с Фридрихом крепко держались за ограждение канала и пели: «Беги, неспокойная Анна, беги, неспокойная Анна, беги, неспокойная Анна, не оглядывайся назад. Прошлое – это усилие. Прошлое досталось тебе дорого. Но могло бы и дороже. Помни об этом и не оглядывайся. Беги, неспокойная Анна, беги». Анна бежала и пела, а Фридриха безбилетного высадили на полдороге:
Плох тот солдат, что не хочет стать адмиралом.
Ты от всех от них убежала.
Теперь от холода
Вой.
Петербург строил мужчина.
Он резкий, с характером, брови нахмурил, поздно пришел и пьяный, бьет тебя иногда, кричит так, что стыдно перед соседями.
Но говорит: я же любя.
Москва только в первые годы замужества
Красит ресницы.
Потом говорит, где ты шлялась, где деньги, бьет сковородкой, ни ласки вам, ни любви.