Эксперт по небытию

Написал письмо

Выбросил в окно

Сто тысяч книг

И сник

Эксперт по любви

Лег на дно

Пил курил танцевал

Горя не знал

А потом пришел Бог и сказал

Вы дураки – где диплом?

Шли бы возделывать сад

Строить дом

Сидите теперь по разным углам

Поделом!

Править государством должен философ, говорил Платон. Настоящий философ не особенно заинтересован в мире. Именно поэтому, как бы ни менялись «исторические формации», «социальные классы» и прочие земные выражения человеческого взаимодействия, философ всегда видит, что перед лицом начала и конца все равны. Все равны перед лицом Абсолюта. Несколько позже один из «пяти хороших императоров», Марк Аврелий, добавил, что «Александр Македонский и погонщик его мулов умерли и стали одно и то же – либо приняты в тот же осеменяющий разум, либо одинаково распались на атомы»[120]. Но и эту мысль можно сделать еще более радикальной. Да, каждый из нас равен перед лицом Абсолюта более того, стоит он перед его лицом всегда один. Только каким бы мучительным ни казалось это философское упражнение, оно открывает такую перспективу на небытие (или ничто), в которой неожиданно приобретает не удручающую, а пози-тивную силу.

Современные социальные исследования, главный предмет интереса которых как раз и есть разнообразные земные формации человеческого взаимодействия, единодушны в том, что XXI век можно было бы назвать веком однокомнатных квартир и одиночества. Еще чуть-чуть – и никакого Бытия (= любви и связи) не останется. Однокомнатные квартиры совсем исчезнут – и придут Ничто и Небытие.

Пусть примером этого нарастающего беспокойства послужат сегодня две книги социолога Евы Иллуз: «Почему любовь уходит? Социология негативных отношений» (2023) и «Почему любовь ранит? Социологическое объяснение» (2020). Иллуз ловко объясняет, что одиночество, которое мы чувствуем и по поводу которого, несомненно, тревожимся и даже заключаем о драматическом приближении голого и недружелюбного Ничто к нашей жизни, является «прямым социологическим последствием тех методов, с помощью которых потребительский рынок, терапевтическая индустрия и технология интернета»[121] организуют нашу свободу. Философ же, всегда одной ногой находящийся в мире идей, где никакого потребительского рынка нет, а «мир» в некотором смысле все же есть, с этим не согласится. Точнее, согласится только в том, что одиночество неразрывно связано со свободой, а значит, в нем есть сильное продуктивное начало. Поэтому, вопреки утверждениям Иллуз, преодоление гнетущего и «ничтожного» состояния связано не с тем, чтобы изучить социологические явления, а с тем, чтобы, напротив, в нужный момент уметь от них отклониться.

Права же она в том, что «технологии интернета» сделали опыт одиночества – и поэтому еще и опыт Ничто – намного более обширным и глобальным. В то время как толстовский герой из повести «Смерть Ивана Ильича» (1886) с ужасом осознает себя перед лицом Ничто и заключает, что смертны, оказывается, не только друзья и соседи, но и он сам, современный герой до этого открытия мог бы и не додуматься. Слишком он занят мировыми злоключениями и новостями, пугающими, что Ничто вот-вот придет не с севера, так с юга. И для того, чтобы увидеть свое собственное ничто, свое начало и конец, ту точку, где начинается подлинная жизнь и свобода, у него уже нет ни времени, ни сил. Ничто на самом деле особенно страшно, только если мыслить его внешним. Если же оно начало и конец осознанной внутри себя свободы, то оно дружественно и родственно как времени, так и бытию.

Философия XX века, особенно в лице Мартина Хайдеггера, сделала все возможное, чтобы укрепить сознание того, что человек заброшен и одинок перед лицом Бытия. Колоссальное заблуждение, развеять которое можно, только отступив на много шагов назад. Например, к Шеллингу, еще в ранней юности отметившему, что, как бы он ни старался, никакого небытия помыслить не может, есть только «недостаточность Бытия», и ощущается она изнутри.

При этом Хайдеггер, как и представители экзистенциализма в целом, настаивал и на том, что настоящая свобода и жизнь обретается человеком только при столкновении с чем-то совершенно ужасным, например с Ничто. Эту мысль очень точно сформулировал Карл Ясперс, обозначив опыт небытия или обнаружения «ничто»[122] как «пограничную ситуацию»[123]. Примеры таких ситуаций – «смерть, случай, вина и ненадежность мира»[124], в существовании которого мы на самом-то деле в повседневности не особенно сомневаемся. Одновременно с негативной риторикой, говорит Ясперс, в «пограничных ситуациях» содержится «побуждение» к тому, чтобы «в ситуации крушения обрести путь к бытию»[125].

Ясперс поэтому кажется очень обнадеживающим. В поисках истока философии, такого, который каждый человек мог бы обнаружить в самом себе, Ясперс хоть и не отбрасывает необходимость «ничто», но все же указывает на «три действенных мотива – удивление и познание, сомнение и достоверность, потерянность и становление самим собой», добавляя, что основание их работы – условие «коммуникации между людьми»[126]. Итак, «исток философии хотя и лежит в удивлении, сомнении и опыте пограничных ситуаций, но в конце концов все это замыкается в воле к подлинной коммуникации. Это обнаруживается с самого начала уже в том, что всякая философия стремится к сообщению, высказывает себя, хочет быть услышанной»[127].

Чего, однако, не хватает даже Ясперсу, так это внутренней диалектики и идеи, что начало и конец имеют одно основание. Точнее, первое следует из второго. Как только начало и конец понимаются как имеющие одно основание, диалектика начинается сама по себе, ведь ей просто больше неоткуда взяться. Ничто Ясперса поэтому все же внешнее, как будто у человека есть шанс еще проскочить и его не затронуть. Или еще более радикально – словно можно было бы иметь опыт Ничто из перспективы тихого и равномерного бытия, в силу неожиданного столкновения с катастрофой. В пользу этого говорит и то, что как связь между людьми он все же понимает «коммуникацию» – нечто внешнее, а не любовь.

Ученица Ясперса Ханна Арендт дала гениальное определение: любовь – это такое событие жизни, которое из апостериорного становится априорным. Идея о продуктивности Ничто созвучна этой мысли. Оба опыта – опыт любви и опыт Ничто, как позитивное и негативное, – имеют общую основу. Однако и это можно уточнить. С точки зрения шеллинговской метафизики опыт любви все же первичен по отношению к Ничто. Иными словами, опыт Ничто возможен только тогда, когда уже состоялся опыт любви.

Ведь в самом мире нет небытия, и мы не имеем к нему прямого доступа, но мир возможен благодаря тому, что мы могли бы назвать категорией отрицания. При этом для того, чтобы в мире начала «действовать» категория отрицания, сначала должно быть то, что мы отрицаем. Отрицание, как показали нам Шеллинг и Гегель, не то же самое, что «отмена» или «уничтожение». Смысл отрицания – формообразование. Например, описывая структуру мышления, молодой Шеллинг изобретает такую формулу: Я – не-Я – Абсолютное Я. Идея тут в том, что сознание устроено таким образом, что для того, чтобы помыслить объект, нужно сначала в некотором смысле «отрицать» себя; таким образом, данный по умолчанию «целиком» мир приобретает форму: есть Я и не-Я (= объект, который я мыслю). Отрицание, таким образом, то единственное, что мы могли бы испытать как ближайшее к небытию.

Чего же тогда испугался Иван Ильич? Совсем не Небытия, а смерти. И хотя, по меткому замечанию Витгенштейна, «смерть не является событием жизни», она все же для нас означает окончание той цепочки полагания, которая была установлена сознанием, то есть жизни. Для Шеллинга это значит, что со смертью заканчивается никогда не прекращающийся процесс «доставания» не-Я из Абсолюта – позитивного начала. Отсюда же и ощущение, что пропадает и само позитивное начало – в той мере, в какой из него для нас уже ничего более не будет происходить.

Намного теснее с Ничто связана не сама смерть, а любовь; точнее, момент потери в любви, как фактической, так и метафизической. Когда мы кого-то любим, то имеем его образ и, выражаясь опять языком Шеллинга, всю совокупность его потенций. Это не значит, что образ любимого человека статичен, но всякий раз, когда мы обращаемся к нему, мы находим какое-то уже зафиксированное отношение всех его открывшихся отношений к Абсолюту. Иными словами, мы никогда не видим перспективы Абсолюта из перспективы Другого, а имеем дело только с отношением: Абсолют – случившееся в Другом. Это особенно важно, учитывая, как устроена структура времени. Если внутри своего отношения с Абсолютом у нас всегда есть непосредственный доступ к структуре прошлое – настоящее – будущее, то доступа к этой же структуре, как ее имеет Другой, у нас нет. Вместе с этим именно фактическая потеря любимого человека дает нам перспективу Ничто, которую мы никогда не могли бы иметь изнутри своего собственного опыта. Смерть Другого закрывает для нас возможность что-то прибавлять к его образу, но и непосредственно демонстрирует, что значит и как выглядит конец жизни, то есть разворачивания своих потенций из Абсолюта. После смерти образ Другого может быть соотнесен только с нашим собственным восприятием Абсолюта.

Поэтому само по себе Ничто, вопреки социологическим предостережениям, не страшно и не имеет ничего общего с одиночеством. Более того, с точки зрения метафизики все наоборот: Ничто указывает на состояние обратное одиночеству – на связь, на любовь. Единственный опыт Ничто – это опыт метафизический. При этом он никогда не отрицает и не отменяет самого обладателя опыта, а только один из живущих в нем образов. И если под Ничто мы понимаем «отрицание тотальности всего», то метафизика тут непреклонна: единственная «тотальность», доступ к которой мы имеем, – позитивная. Это тотальность Абсолюта.