– Я чудак, но, может быть, такой тебе и нужен.

«Ибо любовь пребывает не в неразличенности и не там, где соединены противоположности, нуждающиеся в этом соединении для бытия, а (повторяя уже сказанное) тайна любви в том, что она соединяет такие противоположности, каждая из которых могла бы быть для себя и все-таки не есть и не может быть без другой»[104].

Шеллинг прав: для того, чтобы была любовь, нужны две личности. Две противоположности, каждая из которых – сформировавшаяся особенность. Гегель добавил, что личности не должны быть связаны даже очень дальним кровным родством, потому что нет нужды связывать в мире то, что уже связала сама природа. Однако это все же только остроумное замечание. Джудит Батлер не зря заметила, что, когда говорят о любви, Гегель – как и Кант – редко приходит в голову.

Зато для Шеллинга любовь – один из главных философских сюжетов. В этом фрагменте из «Философских исследований» он говорит, что любовь – это не эмоция, а особый вид связи, который пронизывает все уровни мироздания, если связь вообще имеет место. Связь любви, как сказано, возможна только между личностями.

Сам он пишет про это мало, но можно допустить, что, если бы мы спросили его, отчего у личностей вообще возникает стремление к друг другу, раз они «могут быть для себя», Шеллинг сперва ответил бы, что «для себя» не значит «сами по себе», а затем, как Платон в «Пире», добавил бы: да потому, что «любовь – это стремление к целостности».

Но и платоновский «Пир» можно прочитать по-разному. Сперва буквально: изначально в природе существовал «высший» пол – андрогинный[105]; андрогины сочетали в себе мужское и женское и были так сильны, что, возгордившись, решили напасть на богов. Зевс и другие боги этого не потерпели; в наказание за дерзость они разделили андрогинов на две части, каждая из которых стала отдельным человеком мужского или женского пола. Только помня о своей изначальной природе, люди ощущают друг к другу любовное влечение, «которое, соединяя прежние половины, пытается сделать из двух одно и тем самым исцелить человеческую природу. Итак, каждый из нас – это половинка человека, <..> и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половинку»[106].

За все время мира половинки так разбросало по свету, что теперь, если одна встречает другую, обоих охватывает «такое удивительное чувство близости, привязанности и любви, что они поистине не хотят разлучаться даже на короткое время»[107], они, как говорит Платон, даже не могут толком сказать, чего хотят друг от друга, кроме как быть вместе. Поэтому определение любви таково: «Любовью называется жажда целостности и стремление к ней»[108]. Но тут сразу напрашивается и метафизическое прочтение. Стремление к целостности – это стремление к Абсолюту. Мы стремимся к нему и к единству с ним.

В каждом человеке мы прежде всего сознательно подмечаем особенности. Они как опознавательные знаки будут определять образы разных проявлений в мире того, что такое человек вообще. Платон назвал бы это идеей человека.

На одной из лекций, где обсуждался «Пир», кто-то из студентов задал вопрос, есть ли у Платона ответ, как понять, любовь это или нет? Как именно я ощущаю это стремление к целостности на уровне сознания? Это можно пояснить таким примером: если по отношению к человеку вы видите сперва особенности и лишь потом собираете их в целое – ничего хорошего из этого не выйдет. Если же, напротив, сначала видите целое, а части вторичны, это хорошо. Психологически мы сталкиваемся с этим часто. Если мы кому-то нравимся, но в своих чувствах не уверены, то мы, как правило, сперва «вертим» его особенности то так, то сяк, думая: «Ну вот если эту можно было бы немного уменьшить, а эту бы усилить», или же примеряем эти особенности на себя. И напротив, если любим мы, то об особенностях любимого человека нам скорее сообщает внешний наблюдатель: «Ты вообще видела, какие у него странные уши?» А ты никаких ушей и не видела, ты человека искала.

В таком прочтении любовь такая же важная категория, как познание. Именно в любви мы видим целостность. Все особенности другого человека, которые противоречивы для него, для любящего образуют единство. Возможно, это не потому, что влюбленный идеализирует объект своей любви, а потому, что он видит не только то, что в человеке уже выступило как особенность, но и то, что остается скрытым. Это и делает возможными прощение и надежду: без перспективы любви мы не могли бы сказать, что что-то еще будет иначе или по-другому, потому что не видели бы то, какие потенции и особенности есть в скрытом виде, а значит еще – посредством свободы – могут прийти в мир.