Аромат кипящих свежих фруктов будоражил всех вокруг. Запах доносился и до штаба, и до медсанбата.
Все терпеливо ждали, и вот компот был готов. С какой радостью я наливал красно-синюю ароматную горячую жидкость по кружкам, видя нетерпение молодых солдат и радостную сдержанность бойцов в возрасте. Больше всего я боялся, что кому-то не хватит. Мои опасения оказались напрасными, хватило всем, даже с лихвой. Это было здорово. Наконец-то ребятки попробовали не восстановленный концентрат, а свежие фрукты. Теперь я разливал компот уже медикам в трехлитровые бутыли.
А тем временем война шла своим чередом, если можно так выразиться.
Каждый день по нескольку раз водовозы доставляли нам питьевую воду. Я очень хорошо знал, откуда эта вода доставлялась к нам и не только, поскольку сам некогда отпускал ее именно с тех позиций, вернее, со стратегической высоты, которую мы когда-то охраняли и про которую я тоже писал в одной из глав. Я и тогда понимал, какую важную задачу мы выполняли, а сейчас мне это было еще понятнее, поскольку вода – это всегда жизнь!
Итак, вода у нас теперь была постоянно, генератор работал все время непрестанно, но и ощущение опасности присутствовало где-то внутри неизбежно тоже.
Сегодня вечером позвонил мой друг Юрий Гречихин, и я был рад этому, потому что общение с такими людьми радует всегда! Мы поговорили с ним, насколько это было возможно. Напомню читателю, что Гречихина Юрия комиссовали из-за его спины. Помню, что иной раз, скрючившись чуть ли не вполовину, он брел со своим автоматом на пост или пытался бежать в укрытие во время очередного кассетного обстрела. Хочу заметить, что у него включался синдром совести, когда он со мной разговаривал сидя дома. «СИНДРОМ СОВЕСТИ» – так я назвал это состояние, когда человек, вернувшийся домой, вдруг начинает испытывать угрызения совести, что он не с ребятами в окопах.
– Юра, – сказал я ему по телефону, – сиди дома и не рыпайся, тут есть кому воевать. Ты свое отвоевал!
Я напомнил ему, когда дальний пост, а это участок позиций, сильно выдающийся вперед от основных окопов, где стояло орудие с боезапасом, подвергся ракетной атаке и буквально в пару метров от укрытия, куда успел спрятаться Юра, прилетел снаряд. Тогда его, Юру, очумевшего от взрыва, пытались успокоить, потому что, как ни крути и ни верти, не каждый день случается такое. Но вот случилось. Повезло, что спина спиной, а чувство самосохранения сработало правильно. Надо сказать, что тут еще сработало везение. Укрытием то, куда он спрятался, назвать можно было лишь условно. Представьте себе деревянную дверь, присыпанную сверху небольшим слоем земли и дерна, куски проволоки – вот и все, собственно говоря, укрытие. Снаряд просто попал рядом, в стороне на пару метров, в противном случае было бы не совсем весело. Надо сказать, может быть и повторюсь, везло так, как Юре Гречихину, не каждому. Война есть война.
Вот именно об этом, насколько мне это удалось, я напомнил другу.
– Так что сиди дома и не рыпайся. Берлин возьмем и без тебя!
На том разговор наш и закончился.
И сегодня уже 24 июля 2022 года, лето. Сегодня ночью, когда будет уже 25 число, мой сын Отар поедет домой в отпуск и увидит маму. Для меня это тоже радостное событие, потому что мой мальчик, мужчина, воин, боец познает радость встречи. Когда-то вот так же давно я уезжал в свой первый отпуск со службы домой с Тихого океана, с авианесущего крейсера «Новороссийск», эмблема которого выбита у меня на плече.
И был вечер, и были вареные раки, которых я сварил для парней! Раков была целая кастрюля, и я раздавал их сперва по одному каждому бойцу, а потом, когда убедился, что каждый получил своего рака, стал снова раздавать их так, чтобы никто не был обделен. В общем-то дележка удалась, все остались довольны!
День закончился, и вот теперь я жду двух часов ночи, когда сын мой Отар в составе боевой колонны убудет в отпуск, где его с нетерпением ждут!
Ожидания, ожидания, ожидания, встречи, расставания…
Сколько времени, сколько жизненных минут связано у человека с ними? Вряд ли кто-нибудь это подсчитывал.
Терминал, аэропорт – именно то место, где сконцентрированы мгновения и секунды встреч и расставаний, время надежд и разочарований, время перемен и просто застывшее время, время, которое почти что застыло, но еще не совсем и прогибается, как желе в тарелке. Именно в терминале я слушал бойцов, которые, будучи в составе боевой колонны, подверглись атаке и потеряли многих товарищей, друзей, однополчан. Это было почти полгода назад, когда мы только начинали вживаться в жизнь войны и становиться необходимыми винтиками и шестеренками этого тяжелого жестокого механизма, пусть порой неповоротливого с первого взгляда, но это только кажущаяся неповоротливость, а на самом деле это маховик, который, раскрутившись, сметает все на своем пути – и жизни, и судьбы людей, да что там говорить, целые страны и поколения, целые миры. И название этому механизму – ВОЙНА.
Пес Буч
Я умел слышать и слушать, я умел видеть и замечать, ибо понимал, что это способность, которая вырабатывается у человека, может помочь ему выжить, в то время, как другой человек игнорирует эту возможность приобретения нужных навыков. Иной раз изощренная мгновенная изобретательность помогает выйти победителем в смертельной схватке с врагом.
Именно об этом и хочется рассказать. Мало кто из реальных участников боевых действий может поделиться такими воспоминаниями, разве что, если писательская фантазия не проявила свою изобретательность и не раскрыла свое воображение в полной красе.
И так!
Квартал, который невозможно было обойти по ряду технических и ландшафтных особенностей, вернее, его можно было и обойти, и просто стереть с лица земли, ну, наконец, просто сжечь одной ракетой «Солнцепек» или чем-то еще. Скажем, к примеру, как в Мариуполе. Нацисты засели, прикрываясь людьми, как живым щитом.
Не хотелось ненужных жертв.
Я и примус
Укронацисты засели на нескольких этажах, подобраться через разбитые ворота тоже было затруднительно, поскольку враги поставили несколько пулеметных точек, которые били как в копеечку.
Захватить здание нужно было в кратчайшие сроки. Опять вспоминается пресловутая Александровка под Николаевом, школа в Александровке, где у нас были большие потери. Тут была схожая ситуация, но главное – нужен был другой подход.
Здание нужно было захватить, и точка!
– Эхе-ей, хлопци, е хто тут живий! Я тут хлиба принис, отхугнись хто е!
– Ну е, ти хто такий? – прозвучало с верхних этажей настороженно. – Чи кулю хочишь у живит!
– Яку таку кулю у живит, я вам тут хлиба принис та тушняка!
– Стий там, або стриляю!
– Та пошли ви в срацю, придурки, сидити голодны, идиоты, я им жрать, а они мне кулю, придурки-и!
– Ладно, стий и не гурчи, положь кудысь.
Общепринято было везде хлеб разносить в мешках по подразделениям и раздавать по взводам, по отделениям, и мне кажется, что так было у всех. Просто так было удобно – закинул мешок на плечо и понес. Могу сказать, уже как старшина, что именно так я делал и делаю по сей день – получаю хлеб и раздаю именно так, да и тушенку тоже!
– Ти хти такий? – раздалось откуда-то сверху.
– Кака тоби разница, хто я такив и откуда я тоби хлиб принис, тоби шо жрать расхочется от цого, коль узнаиш отколь я? Коль так цикавить, так я от Трешника!
– И вправду, Мыкола, кака тоби разница, откуда вин принис. Принис, так принис, хай викладае з мишка и…
– А Трешник, хавчик получив, и горилкой с салом и ковбасочкой поделитись обищавси!
Это уже раздавались другие раздраженные голоса засевших «хероев».
– Добре, давай викладай и п…уй!
– Що там, давай!
– Вот вам три буханци хлиба, я пишов! Пошли ви на хрен!
И я, развернувшись, шмыгнул за разбитую плиту.
– Сто-ой, су-ука-а! Тушенку забыв отдать, ковбаса, горилка гдиии, су-ука-а?
– Ой мо, лишенько, – выскочил я из-за плиты, – две банки, наверно, хватит, вас немного, а другим тоже нужно! Да и ковбаса с горилкой тоже тутмо, – как мог прогундосил я.
В мешке вместе с хлебом и тушенкой лежал пистолет с вмонтированным глушителем. Таких у нас было мало. Но они были и предназначались для спецопераций. И самое главное, пистолет почти походил своим видом на требуемую хероями «ковбасочку». Это было как нельзя кстати.
Я снова подошел с мешком, но уже поближе к разбитому подъезду, и тут меня за шиворот ухватила чья-то рука.
– А нукась ходь сюды, паскуда, давай что принес!
– Мыкола, забырай побольше, знаим мы ентих тыловых паскуд. Дай ему пиздулин поболе! Да и, если есть, збери в него записный рожик с патронами, мне триба, а потим гоны в три шеи, суцуку!
Гнать меня никуда не пришлось. Отхватить причитающиеся мне физические позывы от «хероев» тоже не пришлось.
Первый выстрел из бесшумки был точным. Тело, державшее меня за шиворот, мягко осело. Пуля вошла точно в переносицу. В это время я начал громко что-то говорить про то, что хлеб не совсем свежий, что его не хватает на всех, тушенки тоже, при этом я просил ребят, сидящих наверху, сильно не обижаться и не ругаться. Именно эта моя просьба выявила всю некультурность того контингента, который мне угрожал физическим замечанием и расправой, ибо шквал нецензурных слов заглушал работу моего пистолета. Именно брань в мою сторону позволяла мне определить следующего претендента на «вечность».
Остальных не пришлось добивать. Они сдались сами. Надо было видеть их пьяные рожи, когда идущие за мной ребята из моего отделения брали их на местах. Надо сказать, что им просто повезло, они будут жить, пусть в заключении, но они остались живы, в отличие от тех, кто всегда скор на расправу, именно так, как это было в Одессе, когда такие сжигали и убивали людей, уповая на безнаказанность. Хочется к этому добавить: каждому да воздастся!
Отмечу, что вся эта операция (назовем ее так) удалась благодаря удачной прослушке. Одному «горе-вояке» должна была прийти передачка, в которой якобы была горилка, которой он должен был с кем-то поделиться из своих. Так как у него на плече была набита наколка в виде украинского трезубца, все звали его просто «Трешником». Вот именно эта деталь помогла провернуть это достаточно опасное лицедейство, которое поначалу казалось безумством, но на свой страх и риск это все удалось провернуть без сучка и задоринки. Всем известное пристрастие укронацистов к спиртному сыграло свою роль. Кроме того, к спиртному прилагалась «ковбасочка» и сало.