В повседневной речи мы понимаем под свободой нестесненную возможность делать все, что нам вздумается, и не делать того, чего мы не хотим. С таким представлением о свободе сразу возникает большая загвоздка. Нельзя делать все и сразу. Мы должны произвести выбор и сперва начать делать хотя бы что-то одно. И как только мы выбираем делать именно это, а не что-то другое, наш выбор порождает многочисленные ограничения.
В первую очередь, чтобы добиться поставленной цели, нам требуется отодвинуть в сторону многое другое или хотя бы понизить приоритет иных задач в нашей жизни. Как только цель была поставлена, мы уже не можем делать все, что вздумается.
Наконец, свободно желая достичь цели, мы вынуждены свободно желать и средств к ней. Чтобы добиться желаемого, нам нужно будет потратить свое время и ограниченные ресурсы, пойти на риск и вложить некоторый объем усилий. Вновь, сделав свободный выбор, мы не можем делать все, что нам заблагорассудится.
Свободный выбор ограничивает нас, причем в той же мере, в которой и несвободный. Выходит, свобода есть не отсутствие ограничений, а добровольное и осознанное наложение их на себя. Свобода есть существование в естественной и созидательной зависимости, избранной на основе наблюдения спектра наших возможностей.
Представьте узника, вышедшего из темницы, где он долгие годы томился в заключении. Вот он выходит на свободу и теперь готов исполнить свои выпестованные в неволе мечты. Он находит работу, заводит семью, а в оставшееся время занимает себя несколькими увлечениями. Все это новые цепи, да притом нелегкие, если посмотреть на это непредвзято. Но узник и не думает протестовать. Вес этих ограничений уже не ощущается, вернее, он ощущается, но совсем по-другому. Начинается танец в цепях, а до того было просто сидение в цепях и ожидание новых.
За снятием оков в нашей жизни всегда происходит добровольное помещение себя в новые оковы – в такие, в которых хочется танцевать. Об этом хорошо написал Ницше:
«Танец в цепях. Греческие художники, поэты и писатели невольно заставляют нас задавать себе вопрос: какого рода цепи налагают они на себя, приводя этим в восхищение современников и находя подражателей? Ведь то, что называется „нововведением“ (например, в метрической речи), есть, в сущности, не что иное, как произвольно наложенные на себя цепи.
„Танцевать в цепях“, чувствуя всю их тяжесть, и не только не обнаруживая этого, но, наоборот, придавая своему танцу вид легкости, – вот фокус, которым они желают удивить нас. Даже у Гомера мы видим много унаследованных формул и законов эпоса, при посредстве которых он исполнял свой танец. И сам он в свою очередь создал несколько условных правил, которым должны были следовать грядущие писатели.
Это было как бы школой воспитания для греческих писателей: сначала они возлагали на себя многообразные цепи, полученные по наследству от предшествующих писателей, затем изобретали для себя новые и победоносно носили их. Трудность их работы и искусство преодолевать эту трудность были очевидны и приводили в изумление всех»[18].
Созидающие нас оковы, в особенности принимаемые добровольно, есть дисциплина. Разрушительные же и недобровольные оковы представляют собой порабощение. Танец как таковой возможен только в цепях дисциплины. Без цепей это будет не танец, а эпилептический припадок, бесплодный и болезненный хаос из движений.
Танец есть прежде всего умение не совершать определенных движений. Именно это умение не делать лишнего позволяет сделать много важного и правильного. Так и дисциплина есть прежде всего ограничение. Это недопущение определенных статей расхода своей энергии, благодаря чему эта энергия может быть направлена в другое русло.
Принуждение себя представляет собой усилие плюс производимый умом шум из отторжения совершаемого нами усилия. Чтобы дисциплина не была принуждением, нам необходимо сформировать ясное понимание полезности того, что мы делаем, и устранить агрессию против творческого процесса работы над собой.
Да, работа сопряжена с дискомфортом, но испытываемый нами творческий дискомфорт – это не признак того, что нечто идет не так, а неизбежный побочный эффект от растраты энергии. Лишь наша дурная привычка сопротивляться своему же усилию превращает творческий дискомфорт в страдание. Когда мы перестаем бежать от творческого дискомфорта и вместо этого принимаем его и проходим насквозь, усилие перестает быть насилием, а в его терпкости обнаруживается все больше сладости.
Принуждение заставляет нас действовать вопреки нашим убеждениям и склонностям, в то время как ясное понимание и дисциплина меняют наши убеждения и склонности, а потому сопротивление прекращается. И принуждение себя, и принуждение других есть просто неумелое творческое усилие. По причине своей неуклюжести и неубедительности оно вызывает повышенное отторжение, и результат такого принудительного творчества является поверхностным.
Другими словами, как наши попытки изменить себя, так и наши попытки изменить других могут быть либо актами принуждения и помещения в неволю, либо процессом воспитания и освобождения на волю. Все зависит от того, удастся ли нам устранить отторжение и освободить в человеке его собственное понимание и стремление действовать себе во благо.
Так, когда ребенок нас не слушается, мы можем принудить его угрозами и насилием, увещеваниями и обещаниями. Он подчинится, но его подчинение будет напитано энергией отторжения. В силу этого оно останется частичным и с легкостью вновь породит разлад и сменится своей противоположностью.
Но мы также можем добиться послушания и преодолеть сопротивление ребенка за счет формирования в нем ясного понимания, любви, уважения, благодарности и живого интереса. Тогда его послушание будет проявлением его собственного понимания и свободного волеизъявления, которым мы помогли родиться. Итоговое действие будет исходить из его собственных интересов и не будет отторгаться им как нечто чужеродное, а значит не будет воспринято как принуждение.
Дисциплина представляет собой процесс управления энергией, который разворачивается одновременно на нескольких уровнях. На макроуровне дисциплина есть наши ценности и цели. Мы выбираем одни маршруты и, чтобы быть в состоянии двигаться по ним, отказываемся от других. На базовом уровне дисциплина – это наш распорядок дня и общий план по достижению поставленных целей. Мы структурируем свою деятельность так, чтобы энергия была удержана в заданном нами русле.
Наконец, на микроуровне дисциплина есть управление актами ума. Мы упражняем высшие способности ума, останавливаем разрушительные реакции и, напротив, усиливаем свои положительные качества. Когда подобная дисциплина ума практикуется сознательно и методично, она называется медитацией.
Микродисциплина есть то, на чем выстраивается все остальное. Это кирпичики, из которых состоит фундамент нашей жизни. Если на этом уровне имеется большая проблема, то все, что стоит на столь хлипком основании, будет постоянно проседать и обваливаться.
Дисциплина создает оковы, но эти оковы предназначены для нашей лени, неврозов и невежества. Чем более дурные привычки ума обуздываются цепями дисциплины, тем свободнее становится ум. Это, если угодно, цепи для цепей, которые помогают сперва их обездвижить, а затем сбросить.
Танец возможен только в цепях, и дисциплина всегда делает нас подвижнее, радостнее и сильнее, вместо того чтобы отяжелять и обессиливать. Когда внутренние препятствия обуздываются дисциплиной, в нас водворяется гармония – продуктивное взаимодействие частей нашей психической жизни.
Рост невозможен без напряжения сил, и добровольное принятие этого напряжения есть ключевой ингредиент. Для того чтобы обучиться дисциплине, нам необходимо раз за разом прилагать усилие воли, толкающее нас в правильном направлении, а затем идти навстречу тому творческому дискомфорту, который возникает в процессе. Препятствие есть дар, ибо только препятствия содержат возможности для роста. Любовь к усилию, любовь к препятствиям побеждает омрачения ума и освобождает нас от ощущения насилия над собой.
Во-вторых, мы должны создать внешние условия, способствующие дисциплине. Необходимо позаботиться о своем режиме питания и сна, о достаточном уровне физической активности, о распорядке дня и здоровье. Все это простые вещи, но именно о них мы нередко забываем.
Когда мы неправильно питаемся, плохо спим и мало двигаемся, а наша деятельность не структурирована, то суммарное число препятствий для овладения умом становится слишком велико. У нас просто не хватит сил взяться за главные задачи жизни в ее центре, пока эти проблемы на периферии не будут решены хотя бы частично.
Главным источником дисциплины является органическое понимание. Даже если нам никак не дается волевое усилие и жизнь отбрасывает нас назад, у нас всегда остается достаточно энергии, чтобы шаг за шагом продвигаться по пути развития своего знания.
В этом случае нам нужно сделать упор на прояснение самых существенных вопросов – условий счастья и несчастья, силы и слабости, знания и невежества. Мы должны развить в себе ясное осознание преимуществ дисциплины и опасностей ее отсутствия: делать это хотя бы по крупице день за днем, неделя за неделей и месяц за месяцем. Если мы последовательно совершенствуем свое понимание, то со временем оно непременно рождает дисциплину и переходит в творческое действие.
Когда человек не дисциплинирован и делает все что захочет, он вовсе не свободен. Он является рабом собственных бессознательных реакций и покорно следует возникающим в нем желаниям по мере их появления. То желание, которое пробивается наверх и заявляет о себе громче прочих, завладевает человеком, и он подчиняется его воле, даже не успев дать ему оценку и не рассмотрев альтернативы. Его тянет куда-то, и он слепо и нередко себе на погибель идет в указанном направлении.
«Делать все что захочешь» означает быть максимально несвободным, быть пленником наиболее невежественной и близорукой части ума – автоматизмов желаний. В этом случае у нас нет никаких критериев выбора, кроме бездумного «захотелось», и никакого видения всего богатства возможностей поведения в каждой ситуации.
Из-за узости обзора и машинального послушания любым сильным импульсам мы становимся жертвами собственной вседозволенности, а не ее выгодополучателями. Мы не учитываем долгосрочных последствий собственных желаний и того, насколько те или другие из них соответствуют нашим высшим интересам.
Свобода появляется в тот момент, когда мы не делаем то, что хотим, ибо на самом деле этого хочет не наш большой ум, а лишь его малая и весьма примитивная часть, завладевшая всем остальным. Овладевая собой, мы учимся останавливать принудительные команды желаний и исследовать их ясным видением. Вместо того чтобы подчиняться автоматическому выбору малого ума, мы делаем новый выбор изнутри целостности и ясности большого ума. В его панорамности и обретается свобода.
Осознанное ограничение себя несет свободу, потому что мы ограничиваем как раз то самое, что мешает нашему прямому контакту со своей целостностью и утягивает ум во мрак и инертность.
Сейчас мы рассмотрим несколько способов создания более благоприятных условий для формирования дисциплины ума. И хотя здесь эти принципы разобраны на примере практики медитации, они могут быть с легкостью экстраполированы и на другие сферы нашей жизни.