По Дейр-эз-Зору что сказать… Прикольно поработали. Мне, если честно, понравилось. Там была настоящая работа – слаженность, команда. Мы действовали как единый механизм.

Взвод у нас тогда был особенный. Многие – первоходы, пацаны, которые только перешли, только входили в боевой ритм. Для них всё это было новым: стрельба на ходу, откаты под огнём, работа без пафоса, но по-настоящему. И всё прошло мягко, как будто в тренировке – но боевой, реальной, со всеми рисками.

Такая вот ебень: чужая земля, жара, пыль. Но мы справились. И главное – каждый проявил себя. Не было тех, кто прятался за спины. Все отработали наравне.

Раненые были, почти весь взвод. Кто-то схватил осколок, кто-то пулю, кто-то просто выбился из сил. Так оно и было: война никого не щадит. Но все держались. После боёв часть ребят отъединилась: кто-то уехал в Россию на лечение, кто-то остался подлечиться в Сирии и потом вернулся назад в строй. Как раз тогда, после событий в Хишаме, мы отправились патрулировать район Абу-Кемаля. Это уже самая граница с Ираком практически.

Зашли мы потом ещё раз в командировку. Уже не такая жесть была, как раньше, скорее «лайт», если так можно назвать. Там, посреди пустыни, стояла нефтеперекачивающая станция – вроде бы называлась Т–2[81]. На ней мы и забазировались.

Место – глухомань. До ближайшей нашей базы километров сто пятьдесят, если не больше. Может, все сто восемьдесят. Ощущение, что мы сами по себе, вырезаны из карты. Один взвод – и вокруг только камни, песок, жар и ветер. До самого Абу-Кемаля рукой подать, а за Евфратом на той стороне ещё оставался анклав духов. Их уже зажали, но они цеплялись за каждую щель, за каждый дом.

Мы сидели напротив, вдоль берега, и постоянно чувствовали дыхание войны. Деятельность у нас была простая, но изматывающая. Наблюдение, разведка, корректировка. Мы высматривали их позиции, фиксировали движение, докладывали дальше. Периодически устраивали обстрелы: наши машины выезжали к воде, работали по целям и откатывались назад.

Так и жили на этой нефтеперекачивающей станции. Смотрели через речку на врага, который понимал, что это его последний анклав.

Один раз поехали мы в сам Абу-Кемаль. Там всё было перемешано: несколько группировок держали город и окрестности. Сирийская армия, бригады «фатимидов», ливанская «Хезболла»[82] и ещё какие-то местные формирования.

Мы хотели выйти к реке – нужно было провести наблюдение за посёлком Аль-Багуз, посмотреть, что духи делают на том берегу. Но тут и началось. Нас просто не пустили. Встали стеной, под стволы. Мы приехали двумя машинами, человек десять всего, а против нас – их банда, человек двести, не меньше. С крыш, с окон, из-за стен – отовсюду направлены автоматы, крики, шум.

Напряжение было дикое. Вроде бы союзники, а в тот момент выглядело так, будто сейчас начнётся перестрелка. Мы переглядывались, пальцы уже лежали на спусковых крючках. Чужая страна, чужая война, и вдруг свои же союзники готовы стрелять в тебя.

Только когда подошёл переводчик, удалось более-менее объясниться. Ломаный русский, немного английского, немного арабского – и всё в кучу. Постепенно страсти улеглись, оружие опустили. Но осадок остался. Чёткое понимание: доверять тут никому нельзя. Сегодня они союзники, а завтра уже встанут у тебя на пути.