Ничего не боится тот, кому нечего терять. Нечего терять тому, кто ничего не нажил. Нечего терять тому, кто ничего не боится. Ничего не нажил тот, кому нечего терять.

Все это в разных сочетаниях без остановки крутилось у Ноктавиданта в голове. В результате фраза перестала значить хоть что-то: то ли гибнет тот, кому нечего терять, то ли теряет тот, кому суждено погибнуть. Ерунда, и только.

В конце концов усилием воли он отогнал назойливую мысль, переключившись на звук собственных шагов. И все же… Может быть, суть как раз в том, что любая мысль, будучи высказанной бесчисленное число раз, утрачивает смысл? Как детская считалочка, заклинание или бессмысленный шепот психически больного. Или молитва.

Получается, молитвы тоже бессмысленны? Предательский голос у него внутри подсказывал, что да, бессмысленны, но и его Ноктавидант заставил умолкнуть.

Сосредоточиться на шагах…

Ноктавидант поднял взгляд и тут же опустил. Длинный носок его туфли зацепился за порожек. Вот была бы умора, если бы клирик полетел вверх тормашками! Наверное, солдаты номарха смеялись бы не один день.

А их вокруг было очень много. В то краткое мгновение, когда Ноктавидант поднял взгляд, оторвавшись от созерцания мозаичных плиток пола и собственных туфель – бархатных, расшитых цветной нитью, но теперь пришедших в негодность,– он насчитал четверых или пятерых воинов. Большинство из них были ветеранами, составляющими личную гвардию номарха. Распознать их было несложно – по суровым, серьезным лицам.

Эти мрачные физиономии поворачивались в сторону проходившего мимо Ноктавиданта, провожали его тяжелыми взглядами.

Какие у них были приказы? Занять то, что осталось от дворца принципала, и ждать, как развернутся события? Позволить власти номарха утвердиться на этом клочке церковной собственности, где годами царили другие законы? Подготовить почву для переизбрания нового – на этот раз выгодного номарху – принципала?

Дагал дал ясно понять, что им может стать и он, Ноктавидант. Единственное, что от него требуется,– выразить такое желание. Мимоходом клирик поймал себя на мысли, что еще несколько часов назад не позволял себе даже думать о чем-то подобном. Теперь… Весь его мир рухнул. То, что было привычным и казалось незыблемым, осталось в прошлом.

Теперь Ноктавидант мог поразмыслить, что он почувствовал, войдя в крипту. А почувствовал он чье-то присутствие. Будто в крипте кроме крылатого находился кто-то еще. Клирик не успел ни распробовать это чувство, ни даже как следует осознать его, прежде чем получил предательский удар. И все же он был уверен, что не ошибся. Возможно, каким-то образом о присутствии чужака стало известно архивариусам наверху? Тем, кто должен был следить за каждым произнесенным оракулом словом и записывать его…

Могло ли что-то из происходящего попасть в их записи?

Внезапно Ноктавидант понял, что все случившееся имеет гораздо более глубокую природу, чем казалось вначале. И, как результат, будет иметь гораздо более серьезные последствия.

Вот уже и солдаты Дагала орудуют во дворце принципала, а что будет дальше?

Светская власть никогда открыто не сталкивались с властью религиозной, но так или иначе они вели непримиримую борьбу. Примеров тому было великое множество.

Ящик, в котором Бабалон запирал детей, был не только наказанием, но и уроком. К сожалению, думал Ноктавидант, не каждый оказался способен извлечь из него пользу.

Некоторые попадали в ящик раз за разом, так ничему и не научившись. Иные – по собственной глупости, другие – по прихоти, потому что им казалось, будто таким образом они идут против воли Бабалона. Впрочем, и Ноктавидант не сразу понял, что все перенесенное им в ящике бесценно, а то, что другие называют наказанием, следует называть… опытом.

Не забыл он и голос, который, как ему казалось, он тогда слышал: «Он многих видел тогда в ящике. Но запомнил только тебя».

Двигаясь по тому же самому коридору, который еще недавно был свидетелем его безуспешной погони за оборванцем, Ноктавидант невольно переживал случившееся. Тела убрали, но кровь со стен и пола отмыть не успели. Он миновал место, где его меч поцарапал камни, обогнул пятно крови там, где труп принципала рухнул, похоронив под своим весом стража. Обоих давно увезли (причем тело стража пришлось буквально соскребать с земли), но в воздухе отчетливо витали запахи внутренностей, крови, нечистот.

Подумать только, дважды за день он видел гибель принципала! И хотя Ноктавидант не испытывал любви к этому человеку, все равно подобной смерти не заслуживает никто. И уж тем более не заслуживали своей участи те, кто погиб в скриптории.

Именно туда Ноктавидант и направлялся. Пройдя по коридору, он вновь очутился перед криптой оракула, но заходить не стал, начав подъем по лестнице. Прошлого подъема клирик почти не помнил. Казалось, в предыдущий раз он просто взлетел по ступеням. Теперь он шел, подмечая все новые детали: кровавые следы на полу, отпечаток ладони на одной из стен.

Возможно, кровь была его собственной, кто знает? С этой мыслью Ноктавидант поднялся на последнюю ступеньку. Отсюда скрипторий был виден целиком. Когда клирик заглядывал сюда в прошлый раз, повсюду были тела и их фрагменты, однако теперь трупы убрали. Осталась лишь кровь, и она заливала все вокруг. От железистого запаха мутило. Прежде чем шагнуть внутрь, он прикрыл нос рукавом.

Освещения поубавилось со времени его прошлого визита. Несколько светильников погасло, поскольку в них выгорело все масло, но один или два продолжали гореть. Впрочем, в ярком освещении не было нужды: там, где окружающее скрывалось в тенях и полумраке, картину дорисовывало воображение.

Словно пловец, опускающийся на глубину, Ноктавидант глубоко вдохнул, затем сделал шаг и ступил внутрь комнаты.

Здесь хранились все записи, в том числе и те, которые писцы сделали непосредственно перед смертью оракула. И если в крипте действительно был кто-то до того, как они с клириком вошли… Не осталось ли об этом каких-либо упоминаний?

Может, ответ найдется на одном из клочков бумаги или в записи, сделанной на каком-нибудь из катающихся по полу валиков?

Воздух в крипте буквально пропах смертью. Переступая очередную кровавую лужу, Ноктавидант отметил, что плавающие в ней письменные принадлежности и клочки бумаги напоминают необитаемые острова. «Берегами» безымянному морю служили несколько промокших листков и что-то, выглядящее, как белая сосиска. Оказалось – чей-то оторванный палец.

С широкого кровавого пятна на одной из стен на него смотрело лицо.

Оторопев от неожиданности, клирик замер и мгновение стоял, пока к нему не пришло осознание: то, что он принял за лицо, на самом деле было всего лишь удачной игрой света и тени… Ну, может, не настолько удачной… По стене от пятна стекало несколько тонких струек крови, образовывающих нечто похожее на человеческий силуэт. При наличии должного воображения можно было решить, что прямо перед тобой стоит незнакомец…

Как ни странно, предметы обстановки почти не пострадали. Гнев присутствующих был направлен исключительно друг на друга, а не на бездушные вещи.

Ноктавидант отложил в сторону очередной валик, взял восковую табличку из стопки. Все не то. Он привык доверять чутью, а оно говорило, что там, в крипте, кроме оракула был кто-то еще.

На мгновение Ноктавиданта посетила парадоксальная мысль: будь у стен и вещей глаза, насколько они удивились бы происходящему?

Само собой, ответа не было, если, конечно, не считать им свисающие с потолка сизые петли кишок.

Кто-то развесил их словно праздничные гирлянды, тем самым подчеркнув цинизм происходящего.

А может, просто от скуки.

Когда у некоего монаха спросили, каким образом ему удалось переписать такое количество сур – несколько тысяч, он ответил, что просто переписывал по одной каждый день. Если бы Ноктавидант читал по одной записи каждый день, ему не хватило бы целой жизни. Записей было много, очень много. Только сейчас он убедился, что лишь малая часть отправилась наверх. В основном бумаги и восковые валики оседали здесь, год за годом пополняя и без того огромный архив.

Вполне возможно, некоторые из записей велись еще до появления Ноктавиданта во дворце. Разговоры с оракулом вел другой клирик, а отчеты отправлялись наверх другому принципалу, предшественнику нынешнего. И тут Ноктавидант опять поправил себя: нет никакого нынешнего. Остались лишь он, несколько других клириков во дворце и еще десяток во всем городе.

По-прежнему оставалось загадкой, каким именно образом алхимик крови втерся в доверие к принципалу. С помощью некоей искусной иллюзии? Вполне возможно. Как и то, что Ноктавиданта он подкупать не стал – просто ударил по голове.

Существовали ли другие варианты развития событий? Клирик вновь вернулся к недавним мыслям: о том, что каждое дерево в воображаемом лесу представляет собой возможную вариацию будущего. На первый взгляд все деревья похожи, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что все имеют отличия. И еще: деревьев не бесконечное множество, как и возможных вариантов грядущего. А тропок между ними и того меньше.

Оракул был способен предвидеть будущее. Кто и когда это понял, оставалось загадкой. У Ахерона были его кураторы с их кровавой некромантией, позволяющей сохранять воспоминания; у Завораша – настоящий ангел со склонностью делать туманные, но меткие прогнозы. Эти противоположности могли бы стать грозным оружием, если бы кому-то удалось соединить их.

Тут Ноктавидант вновь был вынужден себя поправить: кое-кому это все же пришло в голову… и наверняка почти удалось. Почти, поскольку ни Ноктавидант, ни кто-либо другой не знал истинной силы кураторов. Все, что было известно клирику,– это то, что некромант похитил кровь оракула и наверняка выпил ее.

Внезапно его внимание привлекла фраза из текста, торопливо набросанного чьей-то рукой на очередной восковой табличке.

«– Ты звал.

– И ты явился».

Он и так помнил этот разговор, ведь он состоялся сегодня утром – всего пару часов назад.

Для того чтобы крылатый был более сговорчивым, в питательный раствор добавляли наркотик. Иногда совсем немного, только чтобы слегка улучшить настроение ангела. Иногда – чуть больше.

Во время их бесед Ноктавидант наблюдал, как меняет цвет содержимое трубок из-за вводимого в них нового компонента, и пытался понять, в какой момент по трубкам пустили наркотик. Он почти всегда ошибался, но результат был виден и без того, чтобы гадать по цвету трубок. Ангел расслаблялся в своих цепях, даже свешивался на них и, покачиваясь взад-вперед, принимался говорить.

Наверняка руки, писавшие это, будничным движением отложили табличку и стилус в сторону, после чего взялись за нож.

Отбросив табличку, Ноктавидант взял другую.

Написанное не могло передать интонации, но, к своему удивлению, клирик мгновенно узнал высокомерный тон ангела.

«– О, да, нас слушают. Не видят, но прекрасно слышат. Можно подумать, что те, кто это делает, сейчас гадают, кто же вошел в мою крипту. Это не так. Их задача – слушать и записывать. Не делать выводы.

– Тогда кто же их делает?

– Кто знает? Может быть, тот, кто будет читать эти строки несколько часов спустя?»

В крипте был посторонний. Уже после того, как Ноктавидант покинул ее, и, очевидно, в то же самое время, пока он находился в комнате у принципала, во дворец проник чужак.