Впервые Энсадум задумался о смерти еще в детстве. Отец показал ему мертвую птицу. Она лежала во дворе – просто комок перьев, ничего более. Это казалось Энсе противоестественным. Уже тогда он понимал, что любая смерть противоестественна по определению, но позднее, став практиком, осознал, что любая смерть несвоевременна, неожиданна и совсем необязательна.

И все же он привык к смерти. Любая гибель живого существа стала восприниматься как нечто обыденное. Даже вид мертвых тел со временем перестал пугать его. Возможно, он был готов к этой работе еще с детских времен – с тех самых пор, когда практик явился в их дом, чтобы забрать кровь брата.

Затем были Разрушение и новые смерти – гибель родителей.

Энсадум часто думал, что именно это, а не смерть Завии, стало решающим словом в выборе профессии. Ту птицу невозможно было воскресить, и даже всей ее крови не хватило бы на то, чтобы воссоздать несколько последних минут жизни. Однако юный Энса целый день провел над крохотным трупом, зарисовывая увиденное, словно каким-то образом хотел продлить «жизнь» этой несчастной малютки. Позже он выяснил, что тем же занимаются кураторы. Все, что они делают,– создают набросок воспоминаний и сохраняют его. Возможно, никто и никогда больше не заглянет в их записи, и все же…

За все это время он так и не побывал в дальних залах Курсора, не посетил ничего, кроме библиотеки и еще некоторых помещений, где полагалось находиться ученикам. Только в самые первые дни Энсадума и кое-кого из других учеников провели по внутреннему двору, показав, что где находится. Именно тогда он встретил первого куратора да еще нескольких практиков, настоящих практиков, которые уже давно занимались своим делом. Встреча с практиками была второй в его жизни. И тут Энсадума ждало открытие: ни черных плащей, ни высоких шляп, ни темных очков с круглыми стеклами на них не было. Более того, выглядели они как совершенно обычные люди. Даже заурядные. Встретив такого на улице, он непременно решил бы, что перед ним обычный горожанин. Среди них даже была одна женщина. Когда Энсадум оказался рядом, она подмигнула ему с веселой улыбкой и, забросив на плечо сумку, в которой что-то звякнуло, направилась дальше.

Распределителей он не видел ни в тот день, ни позже. Хотя он и подозревал, что, кроме этих трех категорий – практиков, кураторов и распределителей,– в иерархии Курсора есть и другие: выше и ниже по положению. Ведь должен кто-то выполнять все те манипуляции, которые требуются при превращении крови в эссенцию. Наверняка кто-то отвечает за перегонку и дистилляцию, моет колбы и реторты, а также разливает уже готовую эссенцию по емкостям. А кто-то управляет всем. Не просто контролирует процесс поставок крови, перегонку, хранение и прочее – это дело практиков,– а именно управляет. Конечно, это не кураторы. Пусть в иерархии они занимают более высокое положение, они точно так же выполняют свою функцию.

Как кураторы лостигали своей должности, оставалось загадкой. Возможно, они попросту были достаточно безумными для того, чтобы примерять на себя личность другого человека.

Сколько всего было практиков? Когда Энсадум только начинал, он пробовал сосчитать их. Видел кого-то у Распределительной щели и запоминал лицо, мысленно добавляя единицу к уже порядочному списку. Всего набралось то ли двадцать, то ли двадцать пять человек. Затем Энсадум стал считать только тех, кого видел повторно, а таких было меньше. Наконец он перешел на тех, кого встречал у Распределителей в третий, четвертый раз. Их было меньше десятка, и все – гораздо старше его самого. Последнее натолкнуло Энсадума на мысль, что на этой работе мало кто задерживается надолго.

И все же бывшие практики редко хвастались прошлым. Их профессия не вызывала ни восторгов, ни зависти. Наоборот, узнав, что перед ними практик, люди начинали относиться с опаской, недоверием, а иногда и с плохо скрываемой враждебностью.

Несмотря на то что Курсор был огромен и на постоянной службе числились около двух десятков практиков, являлись они отнюдь не ко всем умершим или умирающим.

Это называлось Лотереей. Карточка просто появлялась из Распределительной щели. В первое время Энсадум пытался понять, каким образом происходит отбор, но так и не смог ничего уразуметь. Практики шли к бедным, к богатым. В город и за его пределы. Даже в Пустоши, хотя формально эти земли считались дикими и малонаселенными.

Иногда карточек не было неделями, иногда щель выбрасывала их без остановки, одну за другой – только успевай выхватывать.

Никто не знал, каким именно образом происходит отбор и почему практики приходят к одним и не являются к другим. Возможно, ответ крылся в простом: практики просто не могли знать обо всех смертях.

Энсадум не знал, почему это стали называть Лотереей. Видимо, люди считали, что все дело в случайном выборе, как будто происходит некий розыгрыш, в котором шанс выпадает лишь немногочисленным счастливчикам. И, как и в любой лотерее, здесь есть проигравшие. Или проигравшими были все без исключения?

Не было никакой черты, отмечающей границу города.

Энсадум уловил плывущие по воздуху запахи: пота людей и животных, специй, готовящейся на огне еды. Вместе с запахами новый порыв ветра принес звуки: лязг металла, крики погонщиков – извечный шум любого города, так не похожий на глас вопиющего в пустыне.

Крохотные фигурки снующих туда-сюда людей были едва различимы с такого расстояния, и Энсадуму показалось, будто он рассматривает в окуляр микроскопа жизнь некоего доселе неведомого, странного мира. Чуть-чуть больше резкости, отрегулировать фокус… Не маячит ли за крохотными фигурками тень исполина, как в одном из тех театров в коробке?

Впрочем, жизнь – это не театр, а люди вокруг – не персонажи пьесы: хороший, плохой. От обитателей города в Пустоши можно было ожидать чего угодно, и судя по виденному ранее, потрошили они не только рыбу.

Впервые Энсадум пожалел, что с собой у него нет оружия. Подошел бы и обычный нож: с ним он чувствовал бы себя уверенней. Он попытался вообразить в руке твердую рукоять, тяжесть металла, блеск лезвия, но сколько не говори «сахар», во рту слаще не станет. Вот если бы с ним по-прежнему был его саквояж… Среди прочих инструментов там имелись острый нож, скальпель… И все же некая толика уверенности к нему вернулась.

В конце концов караван гхуров скрылся из виду, и Энсадум еще некоторое время брел к городу, постепенно замедляя шаг, чтобы получше рассмотреть, что ждет его впереди.

У шатров и палаток люди сидели и курили, провожая его взглядами. Некоторые жевали белую смолу, как до этого лодочник, или потягивали горячий чай из металлических кружек. Чуть поодаль находились постройки, которые выглядели куда более старыми и ветхими. Наверняка почти все они были построены до Разрушения и служили мастерскими и складами. Сейчас здесь располагалось нечто вроде рынка: за прилавками из фанеры и ржавых бочек стояли люди, торгующие всякой всячиной: от съестных припасов до рыболовных снастей. Непонятно, кому все это могло понадобиться в таком месте, ведь других «покупателей», кроме самого Энсадума, видно не было.

Решив изучить ассортимент, он приблизился к одной из лавок. Приблизился настолько, насколько хватило сил выдержать ужасный запах. Энсадум так и не понял, что издавало смрад на самом деле: десяток подвешенных к потолку кусков мяса или огромное немытое тело торговца, восседающего на грубо сколоченной скамье.

Следом располагалась скобяная лавка, в которой продавались гвозди, замки, цепи, крючки. Последних было особенно много, всех форм и размеров. Некоторые слишком крупные, чтобы использовать их в рыболовных снастях. Скорее уж, решил Энсадум, они отдаленно напоминают крюки из его саквояжа. Что ж, те крючки были неотъемлемой частью арсенала практика.

Размышляя об этом, Энсадум перешел к следующей лавке, и здесь на глаза ему попался саквояж. Распахнутые в голодном оскале сверкающие челюсти невозможно было не узнать. Энсадум сбился со счета, сколько раз заглядывал внутрь.

Саквояж практика.

Кожа, сталь. Вот он, стоит перед ним, широко распахнув черный зев.

Сердце Энсадума упало, дыхание перехватило. Но… нет. Это был не его саквояж.

На самом деле одно это уже настораживало. Инструменты были не просто орудием ремесла, но и своеобразным символом профессии. Никто из известных Энсадуму практиков не позволил бы себе просто так расстаться с саквояжем. Даже самые отчаянные игроки из тех, кто постоянно нуждался в деньгах, руководствовались на этот счет определенным кодексом. Чем больше Энсадум думал об этом, тем тревожнее ему становилось. Он не слышал, чтобы кто-то из практиков терял инструменты.

И все же… Поскольку никто не жаловался на отсутствие саквояжа, оставалось всего два варианта: либо похищение случилось сегодня или вчера, что маловероятно, либо поблизости находился другой практик. Которого, так же, как и самого Энсадума, недавно ограбили. Это автоматически означало, что поблизости произошла очередная смерть, ведь чтобы практик оказался в такой глуши, для него должна найтись работа.

Обуреваемый эмоциями, Энсадум приблизился к прилавку и протянул руку, намереваясь взять саквояж, однако забыл, что находится не в одиночестве. Раздался громкий крик. Он поднял голову и увидел продавца.

Перед ним был парень лет шестнадцати. Он оттолкнул руку Энсадума, а сам отступил вглубь лавки. Еще мгновение, и мальчишка побежал. Позади лавки был выход: простая тканевая занавеска прикрывала дверной проем. Именно за ней и скрылся мальчишка.

– Эй, погоди! – Недолго думая, Энсадум одним прыжком перемахнул прилавок и ринулся следом, врезаясь в занавеску, за которой ждали неизвестность и темнота.