«Так мы поступаем с непослушными мальчиками».

Режиссер Альфред Хичкок (в шляпе) на съемках фильма «Жена фермера» (The Farmer’s Wife), 1928

© Wikimedia Commons

Альфред Хичкок, 1939

© Wikimedia Commons

13 августа 1899 года выпало на воскресенье. Конечно, иначе и быть не могло. Ведь этот день войдет в семейную хронику простой британской семьи как день рождения их третьего ребенка, мальчика, которого ждала всемирная слава. Это было единственное воскресенье за всю ее жизнь, как рассказывал Альфред Хичкок много лет спустя, когда его мать не пошла в церковь. Вся родня помнила: в тот день Эмма, мать семейства, не смогла пойти в церковь, и больше никто и ничто никогда и ни при каких обстоятельствах не смогло удержать ее от исполнения этого важнейшего долга. Воскресное утро в церкви было железным правилом, но маленький Альфред начал жизнь с того, что добился исключения.

Когда у лондонского зеленщика Уильяма Хичкока и его супруги Эммы родился сын, век доживал свои последние месяцы. На его исходе, в то самое исключительное воскресенье 13 августа 1899 года в деревне Лейтонстоун к северо-востоку от Лондона, в старинном графстве Эссекс появился на свет Альфред Джозеф Хичкок. Сегодня Лейтонстоун находится в одном из тридцати двух районов Лондона, лондонском боро[5] Уолтем-Форест. Роды проходили по тогдашнему обычаю дома, в жилых комнатах над лавкой, в доме 517 по Хай-роуд.

Новорожденный, третье прибавление в семье Хичкоков, стал их последним ребенком, младших братьев или сестер у него не было. Он рос тихим и молчаливым.

Всего днем позже на севере Англии, в Ноттингеме, родилась небезызвестная Альма Люси Ревиль – и все долгие годы совместной жизни они будут охотно, с лукавой улыбкой, а Альма еще и со своим характерным задорным смешком, упоминать о том, что родились с разницей всего в несколько часов.

Уильям Хичкок и Эмма Джейн Уилан поженились за тринадцать лет до этого события, в 1886 году; ему было тогда двадцать четыре года, ей всего на год меньше – они принадлежали к одному поколению. Оба были родом из Вест-Хэма, тогда, как и Лейтонстоун, относившегося к историческому графству Эссекс, а не к созданному лишь в 1965 году административному округу Большой Лондон. Молодые венчались в церкви Св. Антония Падуанского в Аптоне по католическому обряду, и лишь в результате этого брака супруги Хичкок вернулись в лоно католической церкви.

Прадед Хичкока Чарльз был простым рыбаком из Стратфорда в Вест-Хэме, его сын Джозеф женился в 1851 году на безработной домашней прислуге Энн Махони, дочери поденного рабочего из Ирландии Сильвестра Махони. Однако брак между Джозефом Хичкоком и католичкой Энн Махони был заключен не в католической, а в англиканской церкви. Так полагалось согласно общественным условностям того времени. Следовательно, изначально Хичкоки были англиканами, а не католиками, как любил в поздние годы рассказывать Альфред Хичкок: «Я из католической семьи, это в Англии уже само по себе экзотика».

У зеленщика Джозефа Хичкока и его Анны родилось девять детей, в том числе отец Альфреда Хичкока Уильям, появившийся на свет 4 сентября 1862 года в Стратфорде. В 1880 году преемником отца в зеленной лавке в Форест-Гейте, в округе Вест-Хэм графства Эссекс стал Джозеф.

Там же, в Вест-Хэме, прошло детство Эммы Джейн Уилан, дочери ирландских иммигрантов-католиков. Отец Эммы Джон Уилан был не только ирландцем и католиком, но еще и полицейским. Это обстоятельство не прибавляло ему популярности среди соседей. Ведь кокни, рабочий класс Ист-Энда, не просто не уважали полицию, а относились к ней с глубоким презрением и насмешкой.

Новобрачные поселились в Стратфорде, где Уильям Хичкок открыл собственную лавку; вскоре у них родился первый ребенок. Это была крайне благочестивая католическая семья, при том что католиков в тогдашней Англии было меньшинство. Супруги Хичкок гордились своим католицизмом и осознанно подчиняли свою повседневную жизнь религии. Каждое воскресенье семья отправлялась к мессе в приходскую церковь Св. Франциска в Стратфорде, даже когда они уже много лет там не жили. Все это наложило на Альфреда Хичкока неизгладимый отпечаток.

С 1896 года семейство Хичкок жило в Лейтонстоуне, в скромном кирпичном домике номер 517 по Хай-роуд; до этого они уже дважды переезжали. Отец, как правило, отсутствовал – зато мать всегда была на месте: «Моего отца никогда не было дома».

Уильям Хичкок был строгим, авторитарным отцом – «он был вспыльчивый человек» – и отвергал любые проявления чувств. Он бдительно следил за тем, чтобы дети росли «как полагается». Все его время было посвящено работе, с раннего утра до поздней ночи он трудился в лавке, на рынке или в парниках за домом.

В доме Хичкоков царила строгость, главным словом здесь было «труд». Труд и вера.

Мать, Эмма Хичкок – человек долга и порядка – всегда была дома, заботилась и беспокоилась о семье. Неудивительно, что Альфред с детства был зациклен на матери. Она его воспитала и решающим образом повлияла на становление его характера. Вся жизнь маленького Альфреда была подчинена матери.

Много лет спустя, в июне 1972 года, в программе The Dick Cavett Show Хич заявит ведушему Каветту на камеру перед полным залом: «Я думаю, что мать напугала меня, когда мне было три месяца. Она сказала мне: „Фу!“ На меня напала икота. И это ей, судя по всему, очень понравилось. Знаете, матери, они все такие. Поэтому в каждом из нас живет страх».

Самое важное тут – последняя фраза, несмотря на то, что с матерью Хичкок был намного ближе, чем с отцом. В большей части его пятидесяти трех фильмов прослеживается этот мотив, это убеждение.

* * *

Маленький Альфред был типичным интровертом. Даже с братом Уильямом, бывшим на девять лет его старше, и со старшей на семь лет сестрой Эллен Катлин, по-домашнему Нелли, он общался нечасто. Маленький Фред, как его звали дома, не был особенно близок ни с тем, ни с другой, ведь они уже ходили в школу, а позже стали жить отдельно от родителей. Так что Альфред рос сам по себе. У него рано возникло ощущение одиночества, непонятости. Он с детства знал, каково чувствовать себя чужим.

«Я был, мягко говоря, необщительным. Я всегда был один». Это самоощущение осталось с ним на всю жизнь, легло в основу его личности. Альфред не играл с другими мальчишками, он стремился к уединению и жил в своем собственном мире. Его строгий благочестивый отец Уильям называл младшего сына «своим маленьким непорочным агнцем» (1-е послание Петра, глава 1, стих 19).

«Я был, что называется, ”хорошим мальчиком”. На семейных встречах сидел в углу и помалкивал, глядел вокруг и наблюдал. Я был таким с самого начала и остался таким и по сей день. Не могу припомнить, чтобы я играл с кем-то из детей. Я занимал себя сам и выдумывал собственные игры».

Альфред замкнулся в собственном универсуме. С самого детства он не склонен был открываться другим людям, для него были характерны недоверчивость и стоическая молчаливая настороженность. Он пронес эти черты характера через детство, юность и в конце концов через всю жизнь. Во взрослой жизни он будет безоговорочно доверять лишь одному человеку – своей жене Альме Ревиль.

О доверии – или скорее все же о недоверии – идет речь и в той легендарной истории, которая, по словам Хичкока, приключилась, когда ему было лет пять. В этом возрасте он обожал кататься по Лондону на общественном транспорте – автобусах, которые были тогда новинкой. Он мог часами изучать расписания автобусов, конок, появившихся в 1906 году электрических трамваев, а также карты городов и даже судоходных линий. Когда в 1939 году он с женой Альмой и дочкой Патрицией соберется в Америку и прибудет в Нью-Йорк, окажется, что он с юности помнил план мегаполиса наизусть.

И вот однажды, во время такого катания на автобусах в 1905 году, он вдруг обнаружил – видимо, дело уже шло к вечеру, чем и объясняется все последующее, – что у него нет с собой денег на обратный проезд. Он пустился в обратный путь пешком и добрался до дому только к девяти часам вечера. Дверь ему открыл отец, всегда такой вспыльчивый. Но тут он не устроил сцены, не отругал мальчика, не пригрозил наказанием. Уильям Хичкок спокойно попросил сына, несмотря на поздний час, сходить в полицейский участок совсем рядом с домом и передать записку некоему мистеру Уотсону. Участковый прочитал записку, которую передал ему ничего не подозревающий Альфред, взял мальчика за руку, отвел в зарешеченную камеру и закрыл там одного на 5 или 10 минут. Ребенок слышал, как захлопнулась тяжелая дверь. Напоследок шеф полиции сказал малышу: «Так мы поступаем с непослушными мальчиками».

Эту легенду о своем тюремном заточении Альфред Хичкок будет рассказывать всю жизнь, почти маниакально, при любой возможности. При этом она всякий раз обрастает новыми подробностями. Некоторые детали варьировались, в том числе продолжительность его пребывания в закрытой камере. Рассказывая об этой детской травме, Хичкок с едва заметной ухмылкой испытующе смотрел на почтительно внимавшего собеседника. Ему явно нравилось участвовать в создании своей легенды.

Даже во время своего предпоследнего публичного выступления, на вручении престижной премии «За выдающиеся достижения» (Life Achievement Award) Американского Института Киноискусства 7 марта 1979 года в Беверли Хиллз Хитч, накачанный лекарствами, с трудом державшийся на ногах, в последний раз рассказал на публику свою любимую историю о полицейском участке.

Быль это или выдумка, точнее, в какой пропорции смешаны в этой легенде поэзия и правда, знал только сам Хичкок. Какое-то реальное зерно в ней должно было быть, ведь он всю жизнь панически боялся полиции, а в его фильмах постоянно появляются полицейские – чаще всего как объекты насмешки – и тюремные камеры, с грохотом захлопывающиеся тюремные двери. К тому же Нелли, старшая сестра Хичкока, на старости лет с непоколебимой уверенностью заверяла всех, что все было именно так, как Альфред рассказывал.

В 1907 году семья Хичкоков переехала из Лейтонстоуна в лондонский пригород Поплар, а всего три года спустя, в 1910 году, они перебрались в Степни, район Лондона.

Постоянные переезды порождали беспокойство, создавали ощущение неустойчивости. Младшему сыну Хичкоков приходилось постоянно менять школы, задерживаясь в каждой лишь на год-другой: из монастырской школы «Верных спутниц Иисуса» он перешел в муниципальную школу, а оттуда в школу-интернат – Салезианский колледж в Баттерси. Друзей, с которыми пришлось бы расставаться при очередном переезде, он так и не приобрел.

Когда мальчику исполнилось одиннадцать лет, родители отдали его в иезуитский колледж Святого Игнация в Стэмфорд-Хилле, основанный в 1894 году в поселке округа Южный Тоттенгем к северу от Лондона. Его трехлетнее пребывание в колледже началось 5 октября 1910 года. Эти годы стали для него решающими, здесь окончательно сформировался его характер. Сам Хич подчеркивал: «Меня очень рано отдали в интернат, к иезуитам».

К строгому католическому домашнему воспитанию добавилась суровость иезуитского колледжа, применявшего к воспитанникам репрессивную викторианскую мораль того времени и внушавшего им соответствующие этические представления. Все это вошло в плоть и кровь Альфреда Хичкока и осталось с ним навсегда.

«Чувство страха развилось у меня в такой степени, наверное, именно там, у иезуитов. Это был моральный страх, страх соприкоснуться со злом. Я всегда старался от этого соприкосновения уклониться. Почему? Может быть, из физической трусости. Я боялся телесных наказаний. Потому что там били за провинности. Думаю, что иезуиты и по сей день от этого не отказались. Били очень твердой резиновой дубинкой. При чем не просто били, а сперва вроде как выносили приговор, который потом приводили в исполнение. Тебя после уроков вызывали к отцу-иезуиту. Он торжественно записывал в книгу твое имя и положенное тебе наказание. И потом ты целый день жил под гнетом ожидания».

Вместе с боязливостью у маленького Альфреда появилась склонность играть с окружающими злые шутки. Как-то раз, например, он стащил из курятника иезуитов яйца и стал бросать их в окна жилого корпуса. Когда один из монахов в ярости выскочил посмотреть, что происходит, он увидел маленького Альфреда, который с самым невинным видом, изумленно пожимая плечами, стал рассказывать ему о стаях грозных птиц, которые сейчас пролетали над колледжем.

Птицы и яйца тоже станут лейтмотивами его творчества – «объектами страха», как выразился однажды режиссер Жан-Люк Годар. Яйца вызывали у Хича сильнейшую брезгливость. Так, в фильме «Поймать вора» (To Catch a Thief) Джесси Ройс Лэндис в номере отеля «Карлтон» в Каннах втыкает в яичницу сигарету, а в расположенной у гавани Монте-Карло кухне ресторана в Кэри Гранта бросают яйцо, и оно стекает по оконному стеклу, за которым он стоит. Птиц Хич всю жизнь по-настоящему боялся. Для него они были вестниками беды, которая – после нескольких упреждающих знамений – выливается в очистительную катастрофу, например, в авангардистской картине «Птицы» (The Birds, 1963).

25 июня 1913 года Альфред наконец получил школьный аттестат. Родители спросили, кем он теперь хочет стать. «Я очень горжусь тем, что и не подумал ответить: полицейским. Я сказал: инженером».

В четырнадцать лет он приступил к учебе в Морском инженерном училище (School of Engineering and Navigation), где получил соответствующие профильные знания: «Я изучал там механику, электротехнику, акустику и судовождение». Все это позже пригодилось ему в творческой профессии, которая оказалась его призванием. Этот перфекционист, контролировавший на съемках абсолютно все, ухитрялся, никогда не заглядывая в видоискатель камеры и сидя на расстоянии нескольких метров в своем режиссерском кресле, словно неподвижный Будда, отрешенно созерцающий десятки людей – съемочную группу и технический персонал, суетящихся на съемочной площадке, – тем не менее в любую минуту точно знать, как выглядит каждый отдельный кадр, какое задано фокусное расстояние и какой установлен объектив.

А потом его настигло первое кардинальное изменение семейной ситуации, первая потеря: 12 декабря 1914 года Уильям Хичкок, его отец, умер от тяжелого пиелонефрита. Слишком безвременно, рано. Уильям Хичкок, работавший до изнеможения, чтобы прокормить семью из пяти человек, прожил всего 52 года. Младшему сыну Альфреду было в момент его смерти пятнадцать лет. Это, конечно, не тот возраст, когда уже можно обойтись без отца. Родственники вызвали младшего сына со школьных занятий. Дома тяжелую обязанность сообщить Альфреду новость возложили на его старшего брата, Уильяма. Растерянный мальчик подошел после этого к сестре, самому близкому к нему по возрасту члену семьи. Нелли встретила его со странной немилосердной резкостью: «Ты же знаешь, что твой отец умер».

Отцовского начала в жизни Альфреда теперь будет не хватать, и это зияние не закроется в последующие годы. Женское влияние в воспитании подростка отныне не уравновешивалось мужским.

В фильмах Альфреда Хичкока отцы, как правило, не играют большой роли. Если они там и есть, это второстепенные персонажи. Они не бывают сильными личностями. Сильными, влияющими, даже доминирующими у Хичкока всегда оказываются матери. Потому что так было у него дома.

Отец Хичкока умер в первые месяцы Первой мировой войны, начавшейся 28 июля 1914 года. Великобритания заявила о своем вступлении в войну 4 августа. Из последующих лет Альфреду больше всего запомнилось, как он во время бомбежек Лондона – немцы начали бомбить город с дирижаблей в январе 1915 года – вбежал в комнату своей матери Эммы, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. «В доме царил переполох, и среди этого моя бедная матушка, толстая, как Эльза Максвелл, пыталась влезть в свои длинные, до колен панталоны. За окном вокруг освещенного прожекторами дирижабля взрывались гранаты, а мать, громко твердя молитвы, все время попадала обеими ногами в одну штанину – грандиозное зрелище!»

* * *

Весной 1915 года Хичкок, не достигший еще и шестнадцати, поступил на свою первую работу, ведь после смерти отца он был вынужден сам зарабатывать себе на жизнь. Отныне Альфред расчитывал параметры проводов в компании «Хенли Телеграф» (Henley Telegraph & Cabl), став «специалистом по подводным электрическим кабелям. Моей задачей было проводить технические вычисления».

Наряду с этим прозаическим заработком Альфред посещал вечерние курсы по истории искусства в Лондонском университете, а также курсы рисования. В это время у него зародился интерес к кинематографу: он начал читать прессу о кинематографе, но, конечно, не популярные выпуски с картинками для поклонников той или иной звезды, а серьезные британские профессиональные журналы, такие как The Bioscope или The Cinematograph Lantern Weekly, а также американские Motion Picture Daily и Motion Picture Herald. Спустя какое-то время благоволивший к нему начальник перевел его в отдел рекламы, где Альфред смог применить талант рисовальщика, создавая эскизы рекламных объявлений. А еще он упражнялся в рисовании карикатур.

В тот период молодой Альфред часто ходил в театр, сначала со своими родными, позже нередко и один. Он посещал премьеры современных пьес, и все чаще заглядывал и в кинотеатры. Он также открыл для себя литературу. В частности, Эдгар Аллан По, которого он прочел в 16 лет, заметно повлиял впоследствии на его кинематографическое творчество. Возвращаясь по вечерам с работы, он читал, например, сборник По «Гротески и арабески», но по-настоящему впечатлил и напугал его роман «Убийство на улице Морг». «Не исключено, что я позже стал снимать свои „саспенс[6] -фильмы“ потому, что меня в юности околдовали рассказы Эдгара По».

Его интересовали также детективы ревностного католика Г. К. Честертона с достойным патером Брауном, не нуждающемся в помощи полиции. Прочитанный в то время роман Джона Бьюкена «Тридцать девять ступеней» Хичкок экранизирует в 1935 году. В то же время он открыл для себя Густава Флобера, чья госпожа Бовари стала одним из его любимых литературных персонажей.

Кроме регулярных походов в кино и театр Альфред посещал также – несколько странное занятие для подростка – заседания уголовного суда Олд-Бейли, в особенности если рассматривалось дело об убийстве. Захаживал он и в Музей полиции в Скотленд-Ярде, где выставлены экспонаты, связанные, опять-таки, с процессами над убийцами в Лондоне.

В разгар войны, в 1917 году, Альфред прошел освидетельствование на годность к военной службе. Он был настолько беспомощен и неловок, что его признали негодным и освободили от службы в армии. Что бы с ним было, если бы комиссия решила иначе и ему пришлось отправиться на фронт?

Кино притягивало его все сильнее, он все чаще ходил в кинотеатры, увлекаясь в основном американской продукцией: фильмами Чарли Чаплина и Д. У. Гриффита – у последнего ему особенно запомнились «Нетерпимость» (Intolerance, 1916) и «Рождение нации» (The birth of a Nation, 1915), а также фильмы с Бастером Китоном, Дугласом Фербенксом и Мэри Пикфорд.

Его интересовали также немецкие фильмы, в частности, производства компании Decla-Bioscop, предшественницы знаменитой UFA, шедшие тогда в лондонских кинотеатрах. Поэтому спустя несколько лет, в середине 1920-х годов, он будет часто ездить в Берлин и Мюнхен, надолго задерживаясь там и пристально изучая ленты немецких экспрессионистов, такие как «Последний человек» (Der letzte Mann, 1924) с Эмилем Яннингсом в роли портье или «Усталую смерть» Фрица Ланга (Der müde Tod,1921) с Лиль Даговер и любимым актером Бернхардом Гецке. Яркая образность, экспрессионистский стиль этих режиссеров серьезно повлияли на Хичкока. Но пока он работал в компании «Хенли Телеграф».

К 1918 году Альфред Хичкок стал «в равной мере толст и честолюбив». Он ощущал и описывал себя как «очень непривлекательного юношу», беспощадно и безосновательно терзая себя неуверенностью и отвращением к себе.

Честолюбие он проявил в самое ближайшее время, заявивишись в лондонский офис американской кинокомпании Famous Players Lasky в Ислингтоне с папкой своих набросков и рисунков под мышкой.

В июне 1919 года в первом выпуске Henley Social Club Magazine, журнала, выпускавшегося фирмой «Хенли» для сотрудников, был опубликован короткий рассказ Хича «Газ». Название становится понятным лишь из последней строки. В этом небольшом тексте уже прослеживаются основные мотивы позднейшего творчества Хичкока, в том числе мотив без вины виноватого человека. По парижскому кварталу Монмартр несется женщина, мучимая и подгоняемая кафкианской «внутренней угрозой»; она сама не знает толком, почему ей так страшно. Ее влечет куда-то, «где неосторожному грозит беда». Рассказ кончается словами: «Вот и все, мадам, – сказал зубной врач, – с вас полкроны». Все это было галлюцинацией. Или, как сам Хичкок будет называть свои позднейшие работы, сном наяву.

Публикация в заводском журнале подписана ХИЧ, заглавными буквами. Уже в эти ранние годы он предпочитал называть себя так – потому что в детстве его часто называли «Коки» (cocky – англ.), и это всегда приводило его в ярость. Всю жизнь у него были непростые отношения с двумя слогами, составляющими его имя. «Хич» (hitch – англ.) в качестве существительного означает крюк или узел, а одно из значений глагола – «ездить автостопом». «Коки» (cocky) как прилагательное значит «дерзкий, самоуверенный», а «кок» (cock) – петух и также грубое название мужского полового члена.

Позже Хичкок нередко говорил новым сотрудникам, в особенности актерам-мужчинам, не уверенным, как обращаться к нему на съемках: «Just call me Hitch – leave the Cock away!» («Зовите меня просто Хич, без всякого Кока»). Одна из его двусмысленных шуточек, но не без доли истины, учитывая его почти пожизненное сексуальное воздержание.

Весной 1920 года Хич прочел в одном из специализированных журналов, что американская кинокомпания Famous Players Lasky – будущая знаменитая студия Paramount (Paramount Pictures Corporation) – открывает представительство в лондонском районе Ислингтон. Он явился туда с образцами своих рисунков и тут же получил заказ на эскиз титров для фильма. Поначалу он еще совмещал эту работу со своей прежней деятельностью у «Хенли», тем более что Ислингтонская студия была расположена недалеко от конторы в лондонском Сити. Но очень скоро компания Famous Players Lasky предложила ему перейти к ним на полную ставку. «Так что моя карьера в кино началась с того, что я стал автором и оформителем титров для немых картин. Платили мне гроши, но я этого не понимал и был совершенно счастлив».

Так Альфред Хичкок связал свою жизнь с кино. Ему было тогда 20 лет. Сам кинематограф – первые кинопоказы устроили братья Луи и Огюст Люмьер в 1895 году в Лионе и Париже – совсем чуть-чуть, всего на четыре года, был старше его самого.

Хич, как всегда застенчивый и робкий, на новой работе не особенно бросался в глаза сослуживцам. Зато его фантазия и богатство идей сразу привлекли внимание работодателей. Время от времени к нему обращались с заданиями, не входившими в его прямой, узкий и незначительный круг обязанностей. Хич с энтузиазмом брался за все, что ему предлагали, он хотел всему научиться, внести максимальный вклад. В ближайшие два года он стал своего рода палочкой-выручалочкой на студии: рисовал титры, делал эскизы декораций, занимался реквизитом, писал наброски сценариев, участвовал в отборе претендентов на роли. Это было настоящее обучение на опыте: новый сотрудник всему учился самостоятельно и все схватывал на лету. Похоже, думали на студии, этот юный Хич – очень способный человек и отлично справляется со всем, за что ни возьмется.

* * *

Когда он впервые увидел в Ислингтонской студии ее, он был еще новичком. Она работала тут уже давно, была несравненно опытнее. Он сразу обратил на нее внимание и вскоре узнал, что она специалист по монтажу, занимается нарезкой и подгонкой кадров. Она была маленького роста, с темно-рыжими кудрями, в больших очках – и лучилась оптимизмом, энергией и умом. Ему казалось, что она пугающе уверена в себе. На тот момент он лучше откусил бы себе язык, чем заговорил с ней. Это было немыслимо. Обоим было на тот момент всего по 22 года, оба были свободны и не имели ни малейшего опыта отношений с противоположным полом. Их встреча осталась – так это выглядело тогда – без последствий.

Участвуя в работе над двумя фильмами американского режиссера Джорджа Фицмориса, Хич научился очень многому. Фицморис наглядно продемонстрировал ему, как может вести себя режиссер на съемках: всегда сохранять полнейший контроль, не допускать хаоса даже в мелочах, всегда быть готовым к любому повороту событий и спокойно, сохраняя дистанцию, общаться со съемочной группой. Впоследствии это станет фирменным стилем Хича на съемочной площадке. Возможно, фильмы, снятые тогда компанией Famous Players Lasky – ни один из них не сохранился – не были шедеврами. Но молодой Хичкок научился здесь важнейшим вещам, например раскадровке, которую он практиковал всю жизнь; много дала ему и работа с Дональдом Криспом, который начинал помощником режиссера у легендарного Д. У. Гриффита.

Весной 1923 года Хичу впервые поручили самостоятельную режиссуру. До этого он поставил фильм «Всегда рассказывай жене» (Always tell your wife) в соавторстве с Сеймуром Хиксом. Проект Хичкока назывался то «Миссис Пибоди», то «Номер тринадцать». Отсняты были всего две катушки пленки, фильм остался незавершенным из-за того, что компания Famous Players Lasky как раз в этот момент обанкротилась и прекратила работу, выпустив общим числом 11 фильмов. «Мы приступили к работе, но фильм так и не был закончен. Закончились деньги – и, может быть, это было к лучшему. Это спасло нас от позора, а то бы эта халтура так и преследовала нас всю жизнь».

Ни один из фильмов Famous Players Lasky не стал ни коммерческим, ни художественным успехом. Поэтому в 1923 году кинокомпания продала свою лондонскую студию в Ислингтоне и вернулась на родину, в Голливуд.

Однако Ислингтонская студия не закрылась. Она перешла под управление Майкла Бэлкона, Виктора Сэвилла и Джона Фридмана. С лета 1923 года Хич работал здесь ассистентом с самым успешным английским режиссером того времени – Грэмом Каттсом. В фильме «Женщина – женщине» (Woman to woman) Хичкок был также соавтором сценария.

Однако на новой студии были заполнены еще не все вакансии. Например, им был нужен монтажер. Наконец-то настал момент, когда положение позволило Хичу взяться за телефон и набрать ее номер. На том конце сняли трубку. Хич спросил: «Мисс Ревиль?».

«Во время работы над этим фильмом я познакомился со своей женой».