Согласно VIII статье мирного договора экономические отношения между Финляндией и Советским Союзом должны были быть реорганизованы, и с этой целью должны были быть начаты переговоры с целью заключения торгового соглашения. Эти переговоры начались в Москве во второй половине мая[74]. Председателем финской делегации был министр торговли Котилайнен, главой советской делегации – комиссар внешней торговли Микоян.
В царские времена наш большой сосед был нашим лучшим торговым партнером. В 1911–1915 годах наш экспорт в Россию составлял в среднем 39% от общего объема финского экспорта, а импорт оттуда – 39,5% от общего объема импорта. Кроме того, у нас был значительный так называемый «невидимый экспорт» – иностранная валюта, которую тратили русские гости летом в Финляндии, в некоторые годы она составляла почти 25% «видимого экспорта». После Октябрьской революции наша торговля с Советской Россией упала почти до нуля. В 1934–1936 годах наш экспорт колебался от 0,5 до 1,6%, а импорт – от 2 до 5,1%. Россия для нашей внешней торговли практически утратила значение. За первые два десятилетия нашей государственной независимости мы нашли новые рынки в других странах для нашего значительно возросшего экспорта и более чем восполнили то, что мы потеряли в России.
С экономической точки зрения торговля между соседними странами, конечно, естественна. Это выгоднее, чем возить грузы в дальние страны и оттуда в свою страну. Оживленные торговые отношения между Финляндией и Советской Россией были бы экономически выгодны, а также способствовали бы улучшению отношений между двумя соседними странами.
Однако необходимо учитывать некоторые особенности. Советский Союз не был особенно склонен покупать наш главный экспортный товар – продукцию деревообрабатывающей промышленности, поскольку сам ее производил и даже экспортировал в другие страны. Советской России были нужны прежде всего станки для проведения крупных восстановительных работ, но Финляндия, как страна-экспортер, вряд ли могла играть здесь значительную роль.
В Советском Союзе внешняя торговля, как и другие виды экономической деятельности, была строго сосредоточена в руках государства. Советское правительство имеет в виду не только экономические аспекты, но и преследует политические цели. На XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 года в своем выступлении комиссар внешней торговли Микоян заявил, что «характер и масштабы торговых отношений с зарубежными странами находятся в прямой зависимости от политических отношений». В 1925 году Советский Союз прекратил всю транзитную торговлю с Эстонией, перенеся ее в Латвию. Перерыв продолжался несколько месяцев и привел к отставке тогдашнего министра иностранных дел Эстонии. Советский Союз предпринял аналогичные действия против Эстонии и Латвии и зачастую достигал, по крайней мере частично, своей цели.
Когда я работал банкиром, мои деловые партнеры часто спрашивали меня о торговле между Финляндией и Советской Россией. Когда я сказал им, что наш экспорт в Советскую Россию составляет всего 0,5–2% от общего объема нашего экспорта и что поэтому мы полностью независимы от Советского Союза экономически, они посчитали это хорошим событием с точки зрения финнов. Насколько естественным было бы расширение нашей торговли с нашим великим соседом настолько, насколько это возможно, я, по натуре осторожный, уже выступал за определенную степень сдержанности перед лицом конфликтов последних лет, пока политическая ситуация в этой части Европы не станет достаточно стабильной.
Тот факт, что внешняя торговля в Советском Союзе является государственной монополией, оказывает пагубное воздействие на страны, торгующие с Советской Россией на основе частной инициативы и свободного предпринимательства, особенно когда оба партнера чрезвычайно неравны по размеру и такая маленькая страна, как Финляндия, сталкивается с гигантской империей Советского Союза. Но, конечно, финский экспорт в Россию мог быть значительно выше, чем 0,5–2%, и при этом у нас не возникнет проблем в случае каких-либо неожиданностей. Трудности могут возникнуть, только когда наш экспорт станет настолько большим, что от него будут зависеть важные отрасли промышленности. Так было во времена царизма, поэтому в начале нашей независимости у нас появилось немало проблем с поиском новых рынков и адаптацией нашего производства к новым потребностям.
Переговоры по торговому соглашению в Наркомате внешней торговли под председательством Микояна прошли успешно. На втором заседании 27 мая были в принципе одобрены генеральный договор и платежное соглашение. Для детального изучения предложений были назначены два рабочих комитета.
Последнее пленарное заседание состоялось 23 июня в Комиссии по внешней торговле. Было достигнуто окончательное соглашение, и подписание было назначено на 25 июня, после чего мы были приглашены Микояном на ужин. Но утром нам сообщили, что «у Микояна в тот день не было времени», поэтому подписание и трапеза были отложены. «Кроется ли за этим что-то?» – записал я в своем дневнике.
За этим крылось нечто большее, чем просто нехватка времени у Микояна.
23 июня Молотов вызвал меня в Кремль. Это были роковые дни для народов Балтии, и по Финляндии ходили ужасные слухи. «Я боялся, что теперь очередь Финляндии и что Молотов предъявит нам некие требования. Члены торговой делегации и сотрудники миссии также были обеспокоены», – записал я в своем дневнике. Однако Молотов был настроен дружелюбно. «Мы давно не виделись», – сказал он и поднял вопрос о добыче никеля в Петсамо. Через несколько дней он снова поинтересовался петсамским никелем, а 27 июня занялся вопросом Аландских островов, о котором я уже сообщал.
В конце обсуждения я сказал, что эти вещи не имеют никакого отношения к торговому соглашению, которое уже завершено и готово к подписанию. Молотов ответил, что Советский Союз готов заключить новое торговое соглашение «для того, чтобы помочь Финляндии, находящейся в трудном положении». Однако он надеялся, что Финляндия, со своей стороны, урегулирует вопрос о никелевой концессии в Петсамо и вопрос об Аландских островах в соответствии с пожеланиями Советского Союза. Разговор закончился тем, что я сказал, что хочу проинформировать Хельсинки об этом вопросе. Вечером того же дня, когда мы ужинали с торговой делегацией в московской гостинице, мне позвонили и сообщили, что торговое соглашение будет подписано на следующий день.
До сих пор я не могу понять, в чем был смысл этой интермедии. В любом случае это была ненадлежащая процедура. Обмен товарами, предусмотренный торговым соглашением, был слишком незначительным, чтобы иметь какое-либо политическое значение. Не говоря уже о том, что торговые соглашения, по крайней мере согласно нашему финскому менталитету, не служат никакой другой цели, кроме торговли. Торговые соглашения выгодны обеим сторонам, особенно когда речь идет об обмене товарами посредством клиринга, поскольку обе страны покупают необходимые им товары и платят за них полную цену.
Но связь уже заключенного торгового соглашения с вопросом о никелевой концессии и укреплении Аландских островов была достаточной, чтобы вызвать у нас недоверие и недовольство. Однако в разговоре со мной Молотов представил этот «мусор» в обязательном порядке и упомянул о нем лишь как о пожелании Советского Союза.
Перед подписанием торгового соглашения Микоян заявил, что советское правительство приветствует соглашение и надеется, что два других вопроса, которые министр иностранных дел Молотов обсуждал со мной, найдут благоприятное решение.
После подписания советское правительство устроило роскошный ужин в банкетных залах Спиридоновского дворца с обильными и вкусными блюдами и большим количеством русских вин. Хозяевами были Микоян и Деканозов. Трапеза длилась 2,5 часа, атмосфера была доброй и уютной, как это обычно бывает на подобных русских застольях. Было много шуток. Микоян проявил свою самую живую армянскую натуру. Кавказец Деканозов казался гораздо спокойнее.
Торговое соглашение содержало положения о взаимном режиме наибольшего благоприятствования, как это обычно бывает в соглашениях с либеральной экономической системой. Но поскольку в Советском Союзе государство ведет внешнюю торговлю единолично, может устанавливать цены на товары и другие условия по своему усмотрению, а также является единственным покупателем продукции другого партнера, то эти положения не имели для нас того же значения, что и в партнерстве с либеральной экономической системой, – фактически они вообще не имели никакого значения. Взамен они предоставили Советскому Союзу те же преимущества в Финляндии, которые Финляндия предоставила другим странам в своих торговых соглашениях. Кроме того, договор содержал положения о судоходстве и транзите, которые могли быть выгодны обеим сторонам.
Наконец, Советскому Союзу было предоставлено право учредить при своей дипломатической миссии торговое представительство, правовой статус которого был более подробно изложен в приложении к торговому договору. Глава торгового представительства и два его заместителя имели особые дипломатические привилегии. Торговое соглашение должно было оставаться в силе до конца 1940 года, после чего каждая договаривающаяся сторона имела право расторгнуть соглашение, уведомив об этом за шесть месяцев.
В течение первого года торговля должна была осуществляться на основе квот. Финляндия должна была экспортировать в Советский Союз буксиры, баржи, водяные турбины, насосы, медные кабели, медно-оловянные ткани для бумагоделательных машин и прессов, кобальт-пирит, кожу и шкуры, промышленную бумагу и масло общей стоимостью 7,5 миллиона долларов. Из России предполагалось импортировать 70 тысяч тонн пшеницы и ржи, соли, табака, апатита, газойля, нефти, бензина, смазочных масел, марганцевой и хромовой руды, хлопка и концентрированных кормов на общую сумму также 7,5 миллиона долларов.
Планируемый торговый обмен не имел для нас особого значения по сравнению с обычными годами. Согласованный экспорт составил бы всего 4,5% от среднего экспорта в годы, предшествовавшие Зимней войне. Однако в 1941 году, когда наша торговля была затруднена войной, этот показатель составил почти 9%. Среди импортных товаров были и те, которые были нам очень нужны. Однако, к сожалению, вскоре торговля столкнулась с трудностями и упала до гораздо более низкого уровня, чем планировалось.
Еще в конце 1940 года возникли разногласия по поводу толкования договоров. Когда Микоян подписывал квотные списки, советская сторона считала, что это своего рода контракт на поставку с фиксированной стоимостью, который мог выполнить и нарком внешней торговли, поскольку он делал это как представитель советской русской государственной компании. Однако для финской стороны квоты означали соглашение о пределах, в которых она, по ее мнению, могла бы поставлять экспортные товары, поэтому также была получена информация о производственных мощностях. Однако поскольку производством и сбытом в Финляндии занимаются частные компании, с ними пришлось заключать специальные экспортные контракты. Кроме того, Финляндии приходилось поставлять значительную часть своих экспортных товаров – буксиры, баржи, гидротурбины и другие машины, – производство которых занимало много времени. Таким образом, в течение первого года товарообмен не мог быть сбалансированным, но на финской стороне должен был быть определенный излишек импорта.
Это, вероятно, не привело бы к серьезным осложнениям, если бы осенью и зимой 1940/41 года отношения между Финляндией и Советским Союзом развивались хорошо. К сожалению, этого не произошло. В середине января Советский Союз прекратил экспорт в Финляндию на том основании, что Финляндия не поставляла достаточного количества товаров. Дальнейший экспорт не будет осуществляться до тех пор, пока не будет достигнут баланс в товарообмене. «Финляндия плохо ведет торговлю, затягивает сроки, придумывает оправдания», – заявила Комиссия по внешней торговле.
Во время разговора с Вышинским о никелевой концессии и порядке управления Никелевой компанией я полушутя сказал: «Пост управляющего директора – слишком незначительное дело, чтобы вы начинали из-за него войну против нас». Вышинский ответил: «Мы уже ведем друг с другом торговую войну».
Согласно соглашению об оплате, назначенные обеими сторонами представители должны были встречаться каждые три месяца для проверки выполнения договора. Переговоры о контроле проходили в Хельсинки в феврале и марте 1941 года. Однако соглашение достигнуто не было. Финны продолжали придерживаться мнения, что с учетом частичных и авансовых платежей, произведенных русским за экспортные товары с длительными сроками поставки, существовал платежный баланс, и поэтому Советский Союз не имел права прекращать экспорт. Русские, со своей стороны, утверждали, что частичные и авансовые платежи не следует принимать во внимание, а экспорт товаров с обеих сторон должен быть сбалансированным.
1 марта 1941 года стоимость импорта из Советского Союза, подлежащего оплате через клиринг, составляла приблизительно 3 миллиона 217 тысяч долларов США, а стоимость экспорта из Финляндии в эту страну – приблизительно 283 тысячи долларов США. Если к финскому экспорту прибавить вышеупомянутые авансы и взносы на общую сумму 3 миллиона 598 тысяч долларов США, то общая сумма увеличится до 3 миллионов 882 тысяч долларов США, что превысит стоимость товаров, импортированных из России. Однако в ходе переговоров не было достигнуто соглашения, и торговля прекратилась.
Во время моего прощального визита к Сталину 30 мая 1941 года я также перевел разговор на торговый обмен между нашими странами и заявил, что возникли недоразумения относительно толкования договора. Я изложил нашу точку зрения и противоположную позицию Советского Союза. Сталин, который, по-видимому, хорошо знал этот вопрос, сказал: «Не предполагалось, чтобы Советский Союз предоставил Финляндии кредит». Нам, финнам, было трудно понять русскую точку зрения.