Переговорив с инспектором Оутсом, Кэмпион отправился на Брук-стрит на прием.

Когда он пришел, вечер был в самом разгаре, и усталый слуга проводил его по мраморной лестнице с коваными перилами в просторный зал для приема гостей, отделанный зелеными панелями, с изысканным потолком и канделябрами в георгианском стиле, где и оставил, с облегчением скинув столь тяжкую обязанность с плеч.

Шум стоял невообразимый. Предположение о том, что искусство беседы угасло в наше время, можно назвать либо грубым искажением фактов, либо высокомерной критикой самого качества подобных бесед. Три четверти собравшихся, казалось, громко разговаривали, не столько в напряженной попытке привлечь внимание аудитории, сколько с превосходством людей, чья речь льется свободно и безудержно, поскольку они уверены, что все только и мечтают о том, чтобы их послушать.

Леди дю Валлон, энергичная маленькая женщина с острыми глазками и рыжими непослушными волосами, у которых был такой вид, словно их спутали проказники-эльфы, в своем нарядном платье цвета жженой охры прошелестела по залу, чтобы небрежно пожать Кэмпиону руку. Затем она двинулась дальше, бросив пару невнятных слов, которые вполне могли означать его имя или добродушное «позаботьтесь о нем», предназначенных мужчине, одиноко стоявшему поблизости. Тот не проронил ни слова, но, заметно оживившись, повел Кэмпиона через галдящую толчею к бару с коктейлями.

Мистер Кэмпион принял от хмурого бармена сухой мартини и огляделся в поисках Макса. Его проводник, выполнив свой долг, исчез, и, увидев его в следующий раз и снова у входа, Кэмпион подумал, что это, вероятно, хозяин приема.

Фустиан, похоже, еще не приехал, и Кэмпион, отыскивая глазами удобный уголок, где можно было расположиться, поскольку бурлящая толпа вокруг казалась слишком беспокойной для такой одинокой скалы, как он, вдруг увидел сэра Джервеза Пелли, эксперта Общества Челлини, стоявшего в нескольких футах за группой театральных знаменитостей.

Этот выдающийся человек выглядел немного задумчивым, но его глаза блеснули, когда он заметил знакомое лицо, и оба мужчины двинулись навстречу друг другу, с трудом пробираясь сквозь толпу.

– Положение незавидное, – пробормотал Пелли, подходя. – Смотрите. – Он полураскрыл ладонь, не поднимая руку высоко, чтобы не заметили другие, и Кэмпион увидел носовой платок, в который была кое-как завернута горсть липкого битого стекла. – Розетка с мороженым, – шепнул эксперт. – Не знаю, что с ней делать.

– Засуньте кому-нибудь в карман, – услужливо подсказал Кэмпион.

Сэр Джервез мрачно огляделся по сторонам:

– Похоже, поблизости только женщины.

В конце концов Кэмпион сам взял платок и вручил его бармену в обмен на пару коктейлей.

Выйдя из затруднения, Пелли снова стал собой: резким и вздорным.

– Понятия не имею, кто все эти люди, – сказал он, с невольной враждебностью глядя на очередную знаменитость, оказавшуюся поблизости. – Совсем не похоже на обычное собрание Общества Челлини. Все по-другому. Кстати, я хотел бы взглянуть на книгу, и я слышал, что внизу есть весьма достойные экспонаты. Составите мне компанию?

Кэмпион отказался, сославшись на то, что ждет Фустиана, и это сообщение, казалось, навсегда похоронило любые его притязания на дальнейший интерес со стороны сэра Джервеза.

Его снова оставили одного. Он заметил в толпе несколько знакомых лиц, но не стал из кожи вон лезть, чтобы заговорить с ними, поскольку все его мысли были сосредоточены на предстоящей беседе с Максом.

Вокруг мистера Кэмпиона продолжались возбужденные разговоры. Голос старого бригадного генерала Файви гремел на весь зал – он рассказывал свежий анекдот, посвященный, насколько можно было судить, его дерзкому побегу из Британского легиона; и маленький стишок: «Бог в свои любящие объятья заключает нас – вопреки убеждениям семейства Хаксли, Джулиана[20] и Олдоса»[21], передавался из уст в уста.

Никто, похоже, не упоминал о книге, и Кэмпион так и не узнал ее названия, но зато заметил по меньшей мере двух известных издателей и одного довольно печального на вид критика.

Неожиданно его взгляд наткнулся на Розу-Розу, висевшую на руке весьма прославленного художника, чьи высказывания пользовались не меньшей популярностью в прессе, чем его картины. Он выставлял девушку на всеобщее обозрение так, словно она экзотичное домашнее животное, – именно такое впечатление она и производила. Роза-Роза не заметила Кэмпиона и проплыла мимо, большеглазая и несуразная в своем ярком наряде.

Поток энергии, безудержного веселья и харизмы, носившийся по залу, несколько угнетал Кэмпиона, как и всегда на подобных мероприятиях, и от нечего делать он принялся размышлять, как долго стены, потолок и потрепанные ковры будут дрожать после того, как все разойдутся.

Макса он ждал примерно в том же настроении, что и человек, ожидающий поезда, который унесет его в неизвестном направлении: с сомнением и нетерпением. В коктейли добавлено слишком много джина, решил Кэмпион и подумал, что подобную ошибку часто совершают непрофессиональные бармены, по-видимому, из страха показаться чересчур экономными.

Было уже довольно поздно, и, хотя несколько человек собрались уходить, прибывающих было гораздо больше, и толпа росла на глазах.

Наконец явился Макс, задержавшись в дверях, чтобы переговорить со слугой и войти в зал одному, а не посреди вереницы гостей.

На мгновение он замер на пороге в обрамлении высокого дверного проема с его великолепной лепниной и рельефным карнизом.

Несколько человек повернулись, чтобы взглянуть на вновь прибывшего, и на секунду в той части зала воцарилось некое подобие тишины. Если это и не было безмолвием восхищенного или почтительного признания, то, по крайней мере, свидетельствовало о мимолетном интересе и любопытстве, – ведь Макс представлял собой живописное зрелище. Кэмпион, занявший место у дальнего окна, откуда можно было наблюдать за дверью, хорошо это видел.

На Фустиане были не по сезону легкая серая пиджачная пара и новый ослепительный жилет. Пошитый из клетчатого шелка, к счастью чуть выцветшего, но, безусловно, все еще довольно яркого и нарядного, жилет был застегнут на стройной фигуре мистера Фустиана ониксовыми пуговицами. Благодаря смуглому лицу, длинным волосам и изящности движений Макс не походил на обыкновенного прощелыгу, однако внешность значительно добавляла ему экстравагантности.

Хозяйка узнала его и поспешила навстречу, а Макс, наслаждаясь вызванной им маленькой сенсацией, воспользовался ею по максимуму. Они, похоже, вовсе не скрывали содержания своей беседы, и Кэмпион прислушался, как и большинство гостей, оказавшихся неподалеку.

Леди дю Валлон не показалась ему глупой при первом знакомстве, и сейчас, когда она подошла к Максу, протянув ему руку, у Кэмпиона не было причин менять свое мнение. Только сведущие люди, казалось, воспринимали Макса всерьез.

– Как чудесно, что вы пришли! – воскликнула она, без тени смущения позволив ему поцеловать ей руку.

– Какие пустяки, моя дорогая Эрика. – Макс смущенно отмахнулся от ее благодарности и добавил с видом человека, объявляющего о восхитительном сюрпризе: – Я прочитал вашу книгу!

Выражение лица дамы стало подобающе скромным и застенчиво-радостным.

– Правда? О, мистер Фустиан, это слишком любезно с вашей стороны! Я никак не ожидала. Надеюсь, вы не слишком разочарованы.

– Вовсе нет. – Тягучий говор Макса настолько усилился, что стал почти неразборчивым. – Я нашел ее вполне приличной. Даже более того – достойной. Поздравляю вас. Еще немного, и вы станете вторым Вазари. Не сомневаюсь в этом.

– Вазари? Историк искусств? Что ж… Вы так думаете? – На мгновение в блестящих серых глазах леди дю Валлон мелькнула тень вежливого недоумения.

– Совершенно уверен, – торжественно произнес Макс.

Тщеславие этого человека никогда не было столь очевидно, и кое-кто из гостей, решив, что Макс намеренно преувеличивает, громко рассмеялся, но тут же смутился, – вокруг никто даже не улыбнулся.

Леди дю Валлон, прекрасно сознавая, что она написала всего лишь монографию о золотых дел мастерах как обрамление для пятидесяти или шестидесяти ксилографий, которые ей хотелось включить в книгу, явно чувствовала себя не в своей тарелке, но она была женщиной смелой и решительной.

– Я всегда видела в этой роли вас, мистер Фустиан, – взяла она, что называется, быка за рога. – Я имею в виду в роли Вазари.

– Меня? О нет, дорогая леди. Только не Вазари. – Макс улыбнулся.

В своем клетчатом жилете он был похож, как показалось Кэмпиону, на обезьянку шарманщика.

– Скорее, я вижу себя покровителем искусств – скажем, Медичи. Лоренцо Медичи. – Фустиан рассмеялся, и смущенная аудитория с радостью присоединилась к его смеху, а затем вернулась к своим гораздо более приземленным и увлекательным разговорам.

– Однако же этому негоднику все сходит с рук, – пробурчал старый Файви, проходя мимо Кэмпиона. – Не могу этого понять. Что-то тут нечисто.

Макс все еще оживленно беседовал с хозяйкой, но уже тише и не так открыто, как раньше; затем к ним присоединился худой, застенчивый молодой человек. Это был Эркхарт, ксилограф, и Макс, очевидно, был очень занят.

Ожидая, когда он освободится, Кэмпион наблюдал за его маленькой экзотичной фигуркой и размышлял о нем.

Тщедушный, нелепо одетый, невыносимо тщеславный – или смехотворный, в зависимости от характера наблюдателя, – и все же в переполненном зале вряд ли нашелся бы человек, готовый намеренно оскорбить его. Более того, за последние три месяца он убил двоих: одного – импульсивно, в приступе безумной ненависти, а другую – хладнокровно, после тщательной подготовки. И оба преступления остались безнаказанными. Глядя на него теперь, это казалось совершенно невозможным.

Мистер Кэмпион задумался о сущности убийства. Главный сдерживающий фактор для убийства человека, размышлял он, следует искать, вероятно, в укоренившемся суеверном страхе перед ответственностью за то, что ты отнял жизнь у своего ближнего, но личность с таким непомерным самомнением, как Макс, несомненно, легко отметет подобные возражения, если сочтет убийство необходимым.

Чуть менее веским, а возможно, и столь же веским сдерживающим фактором является страх ареста, но и здесь достаточное самомнение и вера в свои силы легко сделают человека невосприимчивым и к этому второму страху.

Третья трудность, разумеется, заключается в практической стороне вопроса.

Касательно убийства Дакра мистер Кэмпион был склонен думать, что поразительная удача, сопутствовавшая преступнику, была одной из тех трагических случайностей, которые чреваты гораздо более серьезными последствиями, чем можно предположить на первый взгляд. Если новичок и нуждался в поощрении, размышлял он мрачно, то Макс получил его сполна. Спонтанный удар в темноте удался с фантастической легкостью, и в ходе последующих расследований даже тень подозрения ни разу не пала на убийцу.

А вот вторая задумка Фустиана, убийство миссис Поттер, была выполнена хитроумно, безжалостно и без единой помарки, но в деталях этого дела, как вдруг осознал Кэмпион, присутствовало не больше аккуратности и изобретательности, чем в сотне тонких коммерческих махинаций, которые Макс провернул за свою жизнь.

Собственно говоря, если преодолеть два главных возражения против убийства, то в дальнейшем потребуются лишь ловкость и осторожность, которыми Макс, по всеобщему признанию, мастерски владел.

Кэмпион нахмурился. Как вероятная третья жертва, он находил эту тему необычайно интересной. Тем временем к нему уже направлялся покинувший хозяйку Фустиан.

– Мой дорогой друг! – бурно приветствовал он Кэмпиона, еще не дойдя до него. – Мой дорогой друг, какая невозможная давка! Ни вздохнуть, ни развернуться, ни поговорить! Зачем мы только тратим время на сборища этих умников?!

Продираясь сквозь толпу, он говорил приветливо и достаточно громко, чтобы его слышали ближайшие соседи, которые, в зависимости от своего настроения, бросали на него либо возмущенные, либо презрительные, взгляды.

Мистер Кэмпион выпил еще один коктейль, а Макс потребовал херес и после небольшой задержки и хлопот получил его. Он был в прекрасном расположении духа, болтал и любезно кивал всем подряд, независимо от того, знал их или нет. У Кэмпиона сложилось впечатление, что Макса недолюбливают почти все. Казалось, его манерность дошла до чистого фарса, и кое-кто открыто над ним смеялся.

Стоя с бокалом в руке и откинув голову, Макс наблюдал за окружающими, комментируя их так, словно рассматривал в микроскоп. И тут к нему с огнем в глазах и журналом в руке подскочила рисовавшая спортсменов воинственная художница Би Берч.

Она и сама представляла собой колоритную фигуру в своем красно-коричневом шерстяном платье и вызывающей морской бескозырке, нахлобученной на мягкие седые волосы. Ходило немало слухов о ее словесных баталиях, а привычка высказывать все свои мысли без разбору приводила в ужас хозяек тех домов, где она появлялась.

– Фустиан, вы написали эту отвратительную статью, от которой так и несет упадническим снобизмом? – набросилась она на Макса, как самый настоящий боевой конь, сунув ему под нос раскрытый журнал.

Кэмпион, зажатый между баром и самим Максом, увидел, что речь идет о свежем номере «Лайф энд Леттерс», а статья озаглавлена «Вульгарное в живописи. Автор: Макс Фустиан». Более того, была напечатана и его фотография, очень мрачная и драматичная.

Казалось, за нелестными словами дамочки должна была неминуемо последовать неприглядная сцена, но Макс был невозмутим.

– Дорогая мисс Берч, – произнес он. – С превеликим удовольствием!

А затем, прежде чем все поняли, что он собирается сделать, поставил бокал и, достав из кармана своего кошмарного жилета огромный золотой карандаш, размашисто расписался под фотографией и с легким поклоном вернул журнал женщине.

Лишившись дара речи от возмущения, мисс Берч осталась стоять разинув рот, а Макс, подхватив Кэмпиона под руку, неторопливо, но решительно удалился.

– Мы должны обсудить наши дела за ужином. Я настаиваю, – сказал он, когда они вместе спускались по лестнице. – В таком бедламе совершенно невозможно разговаривать. Последнее время я не могу выпить и бокала хереса, чтобы вокруг меня не собралась толпа.

Кэмпион пристально взглянул на него, но, судя по всему, Макс говорил совершенно серьезно.

– Сначала заедем ко мне на квартиру, – продолжил он. – Между нами говоря, я хочу сменить жилет. Затем мы отправимся в «Саварини», где у меня заказан столик.

Мистер Кэмпион не стал возражать. Ему было интересно, как Макс планирует убить его. «Саварини», на первый взгляд, – довольно безопасное место.

Жилище Макса на Бейкер-стрит оказалось одним из роскошных апартаментов на верхнем этаже огромного здания.

Комната, в которую Макс его провел, извинившись за то, что отсутствует слуга, и мимоходом посетовав о проблеме с прислугой в целом, во многом перекликалась с аскетичной элегантностью галереи на Бонд-стрит, то есть тоже была почти пустой. Ее чудесные стены из некрашеной сосны украшала одна-единственная картина Матисса, расположенная над камином, а простой бледно-зеленый ковер отбрасывал совершенно призрачное отражение на слегка сводчатый потолок.

Кэмпион уселся в одно из двух кресел размером с автомобиль «Остин Севен», стоявших по обе стороны от камина, в то время как хозяин сдвинул несколько настенных панелей, открыв небольшой винный шкаф.

– Если не возражаете, мой дорогой друг, я глотну еще хереса, – сказал он, ловко перебирая пальцами напитки. – Но у меня есть отличный коктейль моего собственного изобретения. Вы непременно должны попробовать.

Мистер Кэмпион почувствовал себя глупо.

– Пожалуй, откажусь, если вы не возражаете, – пробормотал он. – Я и так пью весь вечер.

– В самом деле? О, но я уверен, что вы передумаете. Не бойтесь. Я знаю, какой бывает эта самодельная бурда, но уверяю вас, я эксперт. А рецепт вам не дам, даже не просите. Берегу его как зеницу ока.

На последнем слове Фустиан стряхнул из бутылки с травяным настоем несколько капель зеленого вещества, очень похожего на яд, в небольшой шейкер и плотно закрыл крышку.

– Вот и готово, – объявил он через минуту или около того, наполняя бокалы, себе – хересом.

Кэмпион, откинувшись в гаргантюэлевском кресле, удивлялся и самому себе, и хозяину. Вероятность того, что человек отравит гостя в собственной квартире, невелика, конечно, но в столь серьезном вопросе следовало учесть даже самые маловероятные возможности.

Макс продолжал говорить. Как показалось Кэмпиону, его протяжная манера была уже не так сильно заметна, а вялость сменилась бодростью.

– А теперь вишенка, – улыбнулся он. – Это единственный в мире коктейль, неотъемлемой частью которого является вишенка.

– Не люблю вишню, – слабо возразил Кэмпион.

– От этой вы будете в восторге, – проговорил Макс твердо и с такой интонацией, что гостю стало не по себе. – Такой вишни вы еще не пробовали и никогда не попробуете. – Из углубления в шкафу он достал вишневый хвостик с красной ягодкой на конце и осторожно опустил ее в бокал. – Готово, друг мой, – сказал он, вкладывая зелье в руку Кэмпиона. – Если позволите, я оставлю вас наслаждаться коктейлем, а сам пока сменю жилет на что-нибудь менее праздничное.

Кэмпион сидел, глядя в бокал, и его не покидало ощущение полной нереальности происходящего. Он упрекал себя за излишнюю нервозность, за то, что увидел двусмысленные намеки в невинных замечаниях. Тем не менее он не стал пить из бокала, который держал в руке, а, выудив хвостик с вишенкой, осторожно понюхал содержимое. На запах оно казалось совершенно нормальным, немного странным по цвету, возможно, но в остальном это был самый обыкновенный ароматизированный джин, который он пил весь вечер.

Кэмпион уже собирался вернуть вишню на место, как вдруг его внимание привлекла белая крапинка на ней. Он поставил бокал и стал осматривать ягоду. Ее секрет стал очевиден почти сразу. Полость, где должна была находиться косточка, заполняла серовато-белая паста, которая явно не выглядела полезной для здоровья.

Пристально рассматривая ее, Кэмпион испытал некоторое разочарование. Вся эта нелепая затея была невообразимо пошлой, топорной. Неужели это тот самый человек, который столь виртуозно провернул убийство миссис Поттер? Трудно поверить… Что же это за вещество и какие симптомы ожидает увидеть у него хозяин по возвращении?

Он вылил содержимое бокала в огонь, который тут же ярко вспыхнул. В основном это все же был спирт, подумал Кэмпион. Вишню он аккуратно положил в старый конверт, который достал из кармана, и спрятал в бумажник. Макс, как бы ни деградировали его методы, вряд ли надеялся, что гость умрет в квартире, решил он.

Кэмпион все еще размышлял над этим удивительно ребячливым нападением, когда ему пришло в голову, что, скорее всего, Макс и не подозревает о том, что про него все известно. Вероятно, он уже знает, что подлинность более поздних картин Лафкадио под подозрением, но, похоже, понятия не имеет, что его причастность к убийствам в доме великого художника раскрыта. В таком случае была ли нынешняя попытка столь уж инфантильной? Кэмпион содрогнулся при мысли о том, чего только он бездумно не проглатывал в домах своих знакомых.

Хитрость может проявиться позже, когда Макс, без сомнения, будет избавляться от тела. Или, возможно, это один из тех медленно действующих ядов или даже выращенная бактерия, хотя ее трудно было бы создать кому-либо, кроме врача. Было бы интересно посмотреть, что Макс собирался делать дальше.

А сейчас Фустиан, как и говорил ранее, намеривался вместе с Кэмпионом ехать в «Саварини» – с недавних пор излюбленное место состоятельной интеллигенции. Это стало ясно, как только он вернулся, переодевшись. Сменив не только жилет, но и весь костюм на комплект в более темных тонах, Макс выглядел очень довольным собой.

– Вам понравилось? – спросил он, поднимая бокал. – Похоже, не очень? – добавил он, пока гость раздумывал над ответом. – Вы не любите травяные настои? Лично я их люблю. Они придают напитку ту же пикантность, какую мелкие разочарования придают жизни; легкий намек на неудовлетворенность, которая и вдохновляет нас не опускать руки. Однако почти половина девятого. Я должен извиниться: вы наверняка умираете с голоду.

В «Саварини» было, как обычно, многолюдно, и за маленькими столиками под знаменитым потолком, расписанным дю Парком, сидели многие из тех, кто присутствовали на приеме Общества Челлини. Кэмпион узнал по меньшей мере дюжину человек, в том числе Фаркьюсона, наследника судоходной компании. Фаркьюсон пристально посмотрел на своего друга и еще пристальнее – на спутника своего друга и вопросительно поднял брови. В молодом Фаркьюсоне было много снобизма.

Сам Макс вошел, словно королевская особа. Следуя мимо переполненных столиков за Джозефом, величественным, словно первосвященник, метрдотелем со шрамом от сабли, Фустиан с важным видом кивал каждому повернувшемуся к нему лицу.

Очевидно, случай был особенный. Для Макса был зарезервирован стол в алькове у самого дальнего окна, и, когда они расположились на мягких диванчиках, им стал виден весь ресторан. Джозеф сам обслуживал их за трапезой, которая, судя по всему, была заказана заранее. Мистер Кэмпион решил, что, возможно, ему не грозит смерть во время ужина.

Макс заговорил, играя новую роль безупречного хозяина:

– Я предусмотрительно возложил выбор блюд на нашего уважаемого мэтра, мой дорогой Кэмпион. Сегодня мы попробуем кантонетти, а чтобы оценить его по достоинству, нужны правильные закуски. Нам предстоит ужин для гурманов, подходящая прелюдия к обсуждению картин Лафкадио.

Кэмпион выразил готовность попробовать все, что Джозеф поставит перед ними, и спросил о кантонетти. Это название было ему смутно знакомо, но он никак не мог вспомнить откуда.

– Кантонетти? – Макс, казалось, не верил своим ушам. – Мой дорогой Кэмпион, это же величайшее гастрономическое открытие эпохи. Единственное достойное вино, которое наше поколение подарило цивилизованному миру. Конечно, в Румынии, на его родине, оно было известно на протяжении многих поколений, но катастрофические последствия старомодных методов транспортировки чудовищно портили его. Появление аэроплана в корне изменило ситуацию.

Он подозвал Джозефа, который, как с огорчением заметил Кэмпион, беззастенчиво ожидал поблизости.

– Кантонетти уже доставили?

– Да, в полной сохранности, мистер Фустиан, на личном самолете месье Саварини.

– И его держали при шестидесяти пяти?

– Ровно при шестидесяти пяти градусах, мистер Фустиан.

Макс кивнул в знак благосклонного одобрения.

– Несите, – кивнул он. – Мы будем пить его под омлет.

Джозеф бросился выполнять поручение, словно один из его собственных официантов, а мистер Кэмпион все пытался вспомнить. Среди обрывков информации на задворках его сознания нашлось и слово «кантонетти». Это красное вино, насколько он знал, принадлежало известной семье, и с ним было связано что-то необычное, какая-то история, довольно смешная. Он сдался. Что бы это ни было, он напрочь все забыл.

Подали ужин, и мистер Кэмпион решил про себя, что вишня в его кармане содержала отраву замедленного действия, возможно, бактерию, вызывающую ботулизм, или один из грибных ядов. В омлете были грибы, что еще больше укрепило его в этой мысли. Несомненно, так и есть: один из грибных ядов. На редкость изобретательно и крайне неприятно. И кстати, какая бестактность по отношению к бедному старику Саварини.

Он задумчиво смотрел на Макса, когда официант поставил перед ним тарелку с аппетитным золотисто-черным блюдом.

– Надеюсь, вы любите белые грибы? – спросил Макс с интересом, явно выходящим за рамки обычной вежливости.

– Очень даже, – решил подыграть Кэмпион, и Макс, похоже, остался доволен.

Они как раз приступили к омлету, когда небольшая процессия прошествовала через зал к их столу.

Джозеф шел первым, представительный и сосредоточенный, с остекленевшим взглядом и великолепной осанкой. За ним, забавно подражая ему, вышагивал юноша с подносом в руках, на котором стояли два красивых бокала. Высотой в десять дюймов, они имели форму лилий с длинными тонкими ножками и изогнутыми лепестками. Замыкал процессию сомелье «Саварини», статный и торжественный на вид, с широкой плоской корзиной, выстланной виноградными листьями. В корзине покоилась бутылка.

Мистер Кэмпион, скромнейший из людей, был слегка смущен столь публичным выражением почтения к его желудку.

Джозеф устроил из откупоривания бутылки целое действо. Бутылка была, прямо скажем, огромной, с запыленными боками, завернутая в салфетку размером с простыню; вероятно, она казалась достаточно претенциозной даже для Макса.

– Вы готовы, мистер Фустиан? – спросил метрдотель, улыбаясь, и налил немного густого темно-красного напитка в бокал Макса, а затем наполнил бокал его гостя до краев.

– Мы весь вечер тренировались, – радостно отозвался Макс. – Не так ли, Кэмпион?

Если четыре-пять коктейлей можно считать тренировкой, то мистер Кэмпион был согласен, что так оно и есть. Он кивнул, и Макс поднял свой, теперь уже полный бокал.

– Ваше здоровье, мой дорогой Кэмпион, – произнес он.

Кэмпион мысленно усмехнулся: учитывая сложившиеся обстоятельства, он счел этот тост явно неуместным.

Они наслаждались ароматом, смаковали и пили, а Джозеф все еще стоял перед ними, придавая моменту должную торжественность.

Вино оказалось изумительным. Кэмпион был поражен. Столь тщательная подготовка, как он опасался, вполне могла привести к легкому разочарованию, но этот винтаж не только оправдывал любые хлопоты, но и заслуживал их.

Кантонетти было тяжелее вин Бордо, более глубокого цвета и мягче, но без тяжести бургундского, и, хотя оно значительно отличалось от этих вин, в нем не было чрезмерной эксцентричности, которая нарушала бы вкусовую палитру.

Мистер Кэмпион, знавший толк в крепких винах Испании и экзотических винах Востока, оказался не в состоянии придумать, с чем его сравнить. Это стало самым настоящим открытием, и он отдал Максу должное.

– Сказочное вино, не правда ли? – Фустиан откинулся на спинку диванчика, в его маленьких темных глазах блеснуло чистое блаженство. – Секрет в том, чтобы пить его. Не потягивать, как токайское, а пить, как божественный напиток, каким оно и является.

Этот совет показался мистеру Кэмпиону столь прекрасным, что он последовал ему незамедлительно, решив, что грибной яд начнет действовать не раньше, чем через два-три часа.

Кантонетти восхитительно дополняла вырезка турнедо, а затем необычное пикантное блюдо из желез ягненка и куриной печени, и только к концу третьего бокала, когда Джозеф велел подать простое овсяное печенье и маленький круглый красный сыр с Дунайской равнины, Кэмпион заметил нечто странное. Первым признаком того, что с ним творится неладное, стал момент, когда Макс упомянул Лафкадио, а Кэмпион с огромным трудом вспомнил, кто это.

Он взял себя в руки. Кантонетти, очевидно, гораздо крепче своих французских собратьев. Рассердившись на себя, Кэмпион взглянул на Макса, который выпил значительно больше. Мистер Фустиан был, очевидно, совершенно трезв и смотрел на мир с благодушной снисходительностью человека, который поужинал не только с умом, но и с удовольствием.

Когда Кэмпион запнулся на слове, с трудом выговорив его, тревога охватила ту часть его мозга, которая последней поддается алкогольному опьянению или анестезии. Ему пришла в голову совершенно дикая мысль: а не подмешали ли ему в ресторане наркотик, но одного взгляда на Джозефа было достаточно, чтобы успокоиться. Этот образец достоинства никогда не стал бы попустительствовать тому, что повредило бы престижу любимого бизнеса, в котором, по слухам, он имел немалую долю.

Кроме того, с негодованием решил Кэмпион, его вовсе не напичкали наркотиками: он был просто-напросто пьян и, более того, стремительно погружался все глубже и глубже в это незавидное состояние.

Кантонетти… Он уставился на бутылку. Что-то о кантонетти припомнилось ему. Но снова исчезло. Что-то… что-то даже забавное. Кэмпион опрокинул пустой бокал с лилиями и рассмеялся, увидев маленькие осколки тончайшего стекла, застрявшие в сыре. Он указал на эту потешную сцену Максу, который тоже рассмеялся, снисходительно и с вежливым добродушием.

Однако Кэмпион тут же устыдился своего поведения и, разозлившись, что разбил бокал, накрыл сыр салфеткой и попытался, сменив тему, поговорить о картинах. К своему стыду, он не смог вспомнить ни одного художника, кроме человека с непроизносимым именем, о котором Макс никогда не слышал.

После того как Кэмпион съел печенье, его разум на мгновение прояснился. Он вспомнил все: и коктейль, и вишенку в кармане, и все это чудовищное дело. Резко взглянув на Макса, он увидел, что тот пристально смотрит на него. Кэмпион похолодел. Наконец-то его осенило: снова высшая степень коварства. Старая уловка, столь характерная для Фустиана. Он хотел, чтобы его нелепую отравленную вишню обнаружили: он сделал на этом особый акцент и вышел из комнаты, чтобы ее обнаружили, и чтобы жертва – этот несчастный глупец – был сбит со следа и не заметил решающего удара.

Решающим ударом стало кантонетти. Кэмпион изо всех сил старался вспомнить. Весь ресторан расплывался перед глазами. Перед ним развернулось бескрайнее море безликих, галдящих призраков, и ему пришла в голову нелепая мысль, что для них он так же невидим, как и они для него. Но Макса он узнал. Тот был рядом и, кажется, собирался сделать что-то весьма гнусное. Кэмпион никак не мог вспомнить, что именно. Но необходимо ему помешать. Все это было очень печально и затруднительно.

Кэмпион съел еще одно печенье. Из пестрого тумана, окутавшего стол, мельком вынырнуло лицо Джозефа. Кэмпион рассмеялся при виде него, потому что тело у этого лица отсутствовало и оно выглядело ужасно озабоченным. Лицо что-то говорило Максу, и Кэмпиону хотелось бы услышать что, но это оказалось не так-то просто: метрдотель говорил слишком неразборчиво. Кэмпион уловил лишь одну или две фразы.

– Он не воспринял ваши слова всерьез, мистер Фустиан, – даже самая крепкая голова не выдержит, если…

Теперь что-то говорил Макс. Казалось, он извинялся.

– Конечно, я понятия не имел, он дал мне слово…

Мистер Кэмпион снова стал самим собой, но лишь на мгновение, поскольку абсорбирующая способность одного маленького печенья невелика.

Хотя его зрение все еще было ослаблено, разрозненные фразы, которые он услышал, обрели смысл и пробудили память.

Кантонетти… Старина Рэндалл когда-то рассказывал о кантонетти – самом потрясающем чуде в мире, если вы не брали в рот ни капли спиртного в течение двадцати четырех часов. Если же вы пили хоть что-то, особенно джин, остается вам только посочувствовать.

Кэмпиона прошиб пот. В глазах снова потемнело: если вы пили джин… Джин в сочетании с кантонетти – отрава? Вряд ли. Саварини не стал бы так рисковать.

Что за идиотская склонность к беспричинному смеху, будь она неладна! Нет – он вспомнил! – Рэндалл говорил, что от кантонетти пьянеешь, но как-то необычно. Кажется, Рэндалл сказал «феноменально пьянеешь» или «фантастически пьянеешь»? Что ж, сейчас Кэмпион как раз и был фантастически пьян, и Фустиан непременно что-то с ним сделает. Но что именно? Что же он собирался сделать? Макс собирался… Боже правый! Макс собирался убить его!

Он уставился на Макса. Гротескный и бесформенный, окутанный желтой дымкой, тот выглядел так нелепо, что мистер Кэмпион, забыв обо всем, расхохотался во все горло. Макс вторил ему, как и люди за занавесом из разноцветных огней. Все покатывались со смеху. Было очень весело.

Покидая ресторан, Кэмпион не шел, а летел, испытывая сильнейшее возбуждение. Его ноги не касались пола, но один раз он ударился коленом о спинку стула и опрокинул его. Никто не обратил внимания. Все были так счастливы, почти так же счастливы, как он сам. Все хихикали, кроме Джозефа. Лицо Джозефа было мрачным, потрясенным – и таким уморительным, парящим без тела.

Макс был рядом с ним, но он не летел. Макс шел довольно быстро, подпрыгивая и врезаясь в Кэмпиона, но он тоже был счастлив и совершенно не смущался.

Лишь однажды Кэмпион вспомнил, что именно собирался сделать Макс, и это случилось в тот момент, когда в фойе он вдруг увидел лицо молодого Фаркьюсона, чуть ли не вплотную со своим собственным. Испуганное выражение на знакомом лице отрезвило его, и он вцепился в его руку, словно в пресловутую соломинку, что было не так уж далеко от истины.

– Мне… мне грозит опасность, – серьезно сказал он, и лицо Фаркьюсона расплылось в улыбке.

– Я знаю, старина, – отозвался он. – Вам грозит опасность растянуться на полу, если вы не будете смотреть под ноги.

Потом снова появился Макс, бестолковый Макс в своей комичной одежде. Мистер Кэмпион разразился хохотом и полетел дальше.

На улице было чудесно. Мокрые тротуары блестели в свете стремительно уносящихся фонарей. Все узы, некогда роднившие мистера Кэмпиона с презренной земной юдолью, исчезли. Он стал бестелесным духом, а Макс – его проводником в мир смертных.

Конечно, не обошлось без забавных происшествий. Однажды Макс навалился на него, и Кэмпион упал прямо на островок безопасности посреди дороги, но подоспевший полицейский помог ему подняться и велел быть осторожнее. А затем швейцар у посольства сказал, что внутри ему все равно не понравится, потому что там все во фраках, и рассмеялся, когда Кэмпион предложил снять свой жилет.

Умопомрачительно смешным был момент, когда дворецкий его тети на Гросвенор-сквер сначала не узнал его, а когда узнал, бросился запирать дверь.

Постепенно ощущение блаженства стало исчезать. Кэмпион увидел, что стоит на своих ногах, причем не слишком твердо. Потом он заметил, что руки у него после падения на дороге грязные и что он потерял перчатки.

В то же время он стал все явственнее ощущать присутствие Макса. Ему показалось, что тот торопился. Да и говорил не так много, как раньше. Мистер Кэмпион почувствовал недоверие к Максу. В глубине его сознания мелькала слабая мысль, предупреждавшая его не симпатизировать ему. Было в этом человеке нечто весьма неприятное, но Кэмпион никак не мог вспомнить, что именно.

Теперь они шли по более темной части города. Здесь чудесные танцующие огни попадались уже гораздо реже. Но места были знакомые. Очень знакомые.

Макс заговорил:

– Почему бы нам не съездить к той девице в Уотфорд?

– Нет, – решительно отверг мистер Кэмпион.

– Тогда в Буши.

– В Буши, но не в Уотфорд, – невнятно пробормотал мистер Кэмпион, соглашаясь с предложением по непонятной причине, о которой у него не было никакого желания думать.

– Но как вы доберетесь до Буши? Вы хоть знаете, где это? – Голос Макса был другим, более убедительным.

Мистеру Кэмпиону показалось, что это вовсе и не голос человека, а скорее, подсказки его собственного разума.

– Нет, – глупо ответил он. – Нет, я ничего не знаю. – Эти слова, как показалось ему в тот момент, подводили итог страшной трагедии.

– Спросите, – снова произнес голос. – Спросите в клубе.

Это замечательное предложение, казалось, решило все затруднения мистера Кэмпиона. И тут, о чудо из чудес! – прямо перед ним возник клуб «Паффинс».

Пошатываясь, он добрался до ступенек и с большим трудом поднялся по ним. Макса уже не было рядом. Но в голове все еще вертелась мысль: как добраться до Буши? Как, черт возьми, добраться до Буши? Он спросил об этом у старика Чаттерса, сидевшего в своей будке с газетой на коленях. Но Чаттерс так и не понял, о чем его спрашивают, и, похоже, хотел, чтобы Кэмпион поскорее ушел, хотя и не сказал об этом прямо. «Паффинс» – отвратный клуб, решил Кэмпион. Отвратный, душный клуб.

Он снова вышел на улицу и свалился со ступенек, а Чаттерс подбежал и помог ему подняться, но этот дурень не знал, как добраться до Буши, и хотел вызвать такси и отправить Кэмпиона домой. Такси, однако, не оказалось поблизости, и мистер Кэмпион ускользнул от Чаттерса и побрел по дороге в темноту, и тогда Макс вдруг снова оказался рядом.

Кэмпиону он не нравился, о чем он не преминул ему сказать, и Макс вдруг очень заторопился. Он дал Кэмпиону выпить бренди из своей фляжки, что было очень любезно и великодушно с его стороны, и мистеру Кэмпиону показалось, что в душе Макс все же порядочный человек.

В спешке мистер Кэмпион думал только о том, чтобы не споткнуться, потому что ходить стало намного труднее, – тротуар уходил из-под ног, словно его подвесили на раскачивающиеся сваи.

Они вернулись на освещенную дорогу, но огни уже не так радовали его, поскольку их мельтешение теперь вызывало тошноту, а не ощущение головокружительного полета, как раньше. Кроме того, вокруг стало больше народа. Толпы, хлынувшие из театра, к превеликой досаде Кэмпиона, запрудили улицу, и вместе с неустойчивым тротуаром крайне затрудняли движение.

Внезапно он уловил знакомый запах – пары горячего отработанного воздуха, извергавшегося из метро. Огромная ярко освещенная пасть, казалось, поглотила толпу, а вместе с ней – его и Макса.

При входе на эскалатор какое-то внутреннее чувство предупредило Кэмпиона о надвигающейся опасности, и он замер, недовольно покачиваясь, но толпа подталкивала его вперед и поддерживала своими огромными боками на протяжении всего спуска, который походил на нисхождение в ад.

Затем толпа понесла его, ничего не соображающего, по крутому проходу к железной решетке, которая распахнулась перед людским потоком, словно ворота сдающегося города. Макс, идущий слева, держал Кэмпиона под руку, а крупный мужчина в шерстяном кепи прокладывал себе дорогу с другой стороны.

Толпа была так велика, что они пропустили первый поезд, с грохотом вырвавшийся из тоннеля. На самом деле Макс, повисший у Кэмпиона на руке, помешал тому влезть в вагон, и они вместе со всеми, кто находился поблизости, подошли к краю платформы, чтобы дождаться следующего.

Тем временем эскалатор доставил очередную группу возвращавшихся домой театралов, высадив их в узкий проход позади Кэмпиона, и всю длинную платформу заполнили утомленные люди, напиравшие друг на друга.

Перед выходами из поезда, на равных промежутках – там, где обычно останавливались двери вагонов, – были установлены короткие железные перила, сделанные специально для подобных случаев, – небольшие заграждения, чтобы выходящие пассажиры не были втиснуты обратно в поезд под напором входящей массы людей. Но Кэмпион и его проводник решили обойтись без этой защиты и стояли между двумя заграждениями на самом краю гранитной платформы. Перед ними зияло железнодорожное полотно с приподнятым контактным рельсом посередине и вогнутой стеной, увешанной плакатами.

У Кэмпиона кружилась голова. Вокруг все вертелось и качалось, как самолет в турбулентности. Невыносимый физический дискомфорт усиливался жарой и пыхтящей, шуршащей позади него толпой, похожей на огромного изможденного зверя.

Однако страдало не только его тело. Подсознание пыталось что-то сказать ему, о чем-то предупредить. Из-за этого он чувствовал обреченность и страх.

Макс слегка толкнул его локтем:

– Посмотрите на тот плакат. Видите его?

Кэмпион оторвал отяжелевший взгляд от путей под ногами и уставился перед собой.

Страховая фирма заказала художнику изобразить ряд сводчатых дверей, одна в другой, ведущих, казалось, в бесконечность. Надпись «Арки минувших лет» растянулась по всему рисунку, но даже буквы были нарисованы так, что усиливали иллюзию. Первая буква, А, была высотой по меньшей мере в несколько футов, а последняя, Т, едва различима. Изгиб стены усиливал удивительно манящий эффект, и пьяный мужчина неосознанно качнулся в сторону плаката.

– Можете сосчитать арки? – прошептал Макс и, скользнув Кэмпиону за спину, стал указывать рукой через его плечо.

Кэмпиону пришлось немного подвинуться вперед, чтобы освободить для него место, а там, где до этого стоял Макс, уже был другой пассажир, которого подталкивали сзади и который, казалось, двигался инстинктивно, поскольку не отрывал глаз от развернутой в руках вечерней газеты.

Считать арки. Считать арки. Считать арки. Мистер Кэмпион напряг все усилия. Одна, две, три, и еще три, и еще три, и четыре, и… Одна, и еще две, и три, и шесть… двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Снова одна, одна и две… Он вытянул вперед руку, чтобы проще было считать.

Издалека донесся рев поезда.

Одна и две, и еще пять, и… Одна… Люди, стоявшие на платформе, смотрели на него, – некоторые смеялись, некоторые нервничали. Снова одна арка и две… Надо подойти поближе.

Поезд неумолимо приближался и грохотал уже совсем рядом.

Одна, две, еще три… Он почти там, в этих арках…

Кэмпион увидел поезд, ослепительный свет фар на кабине машиниста, понял весь злодейский замысел, высшую степень дьявольского коварства; увидел лица на свидетельской скамье – Фаркьюсона, полицейского, дворецкого, старого Чаттерса… «Он был, безусловно, пьян». «Он упал». «Он был не в себе». «Он пытался добраться до Буши».

Шатаясь, Кэмпион попятился назад и ощутил сопротивление, нет, больше чем сопротивление – давление. Макс толкал его. Кэмпион не удержался на ногах. Кто-то закричал…

Огромная сила ударила его в живот и рывком подхватила. Это была рука мужчины с газетой. Поезд пронесся мимо, словно чудовище, загудел и остановился. Позади началась суматоха. Макс. Макс и кричащая толпа. Макс в руках человека в шерстяном кепи.

Из-за всех своих душевных терзаний мистер Кэмпион ни разу не вспомнил о дневной беседе с инспектором и его предупреждении о полицейских в штатском, которые будут терпеливо следовать за Кэмпионом, как только он покинет Скотленд-Ярд.