– Дорогой мой, мне кажется, я неудержимо старею.

Белль поправила свой муслиновый головной убор. Она стояла перед небольшим овальным зеркалом в раме с белыми дрезденскими цветами, висевшим над позолоченным консольным столиком между двух окон. В то время как она рассматривала свое отражение, за окном затихал рев стремительно уносящегося автомобиля Макса.

На самом деле сейчас миссис Лафкадио выглядела значительно моложе, чем в последнее время. Недавняя стычка пробудила в ней искру прежнего огня, и, когда она повернулась, чтобы кивнуть только что вошедшему Кэмпиону, ее мимолетная улыбка напомнила «Прекрасную возлюбленную» из Лувра.

После приветствия Белль вернулась к зеркалу.

– Мне нравятся эти чепчики, – заметила она. – В них я выгляжу такой опрятной, вы не находите? Престарелые женщины часто похожи на старое пальто, изъеденное молью, которое спрятали на лето в шкаф, позабыв хорошенько вычистить. Ох уж мне этот выскочка, дорогой мой! Он разговаривал со мной так, будто я страдаю старческим слабоумием и живу на пособие по бедности.

Мистер Кэмпион встревожился.

– Уверен, вы вели себя как настоящая леди, – позволил себе не согласиться он.

– Ничуть, – ответила Белль, чрезвычайно гордая собой. – Я избавилась от него, окончательно и бесповоротно. Мы с Джонни никогда не мирились с людьми, которые были нам действительно несимпатичны, и я не собираюсь отказываться от своей многолетней привычки. Я забираю оставшиеся картины Лафкадио из галереи мистера Фустиана. Я сказала ему, что он вывезет эти картины за границу только через мой труп.

– О боже, – только и смог вымолвить мистер Кэмпион.

Белль рассмеялась, но Линда, которая не проронила ни слова с тех пор, как ушел Макс, задумчиво посмотрела на молодого человека.

Старая леди уселась на свое прежнее место.

– Теперь мне хотелось бы чашечку чая, – сказала она. – Позвони в колокольчик, Линда, дитя мое.

Пять минут спустя, когда они сидели и попивали чай из знаменитых кракелюровых чашек, о которых упоминается в стольких мемуарах, предчувствие беды, которое вернулось к мистеру Кэмпиону, когда он поднимался по лестнице, окончательно овладело его мыслями.

Макс в гостиной, Макс на приеме или в галерее казался нелепым, наигранным позером, но был и другой Макс – доселе незнакомый им, и, судя по собранным о нем фактах, это был, безусловно, последний человек, которого стоило оскорблять вспыльчивой старушке.

В целом получилась не самая приятная трапеза. Белль была возбуждена и откровенно довольна собой. Линда хранила необъяснимое молчание. Донна Беатриче дулась в своей комнате, отказываясь выходить, а Лиза кружила вокруг чайного подноса, словно мрачный призрак, который нигде не находит покоя.

Однако присутствие Джона Лафкадио все еще ощущалось.

Если о нем и забыли из-за грозы, разразившейся над его домом, то стоило ей утихнуть, как Мастер вновь обрел свое прежнее величие.

Впервые в жизни мистер Кэмпион ощутил легкое раздражение из-за этого эпатажного, сумасбродного призрака. Его присутствие внушало чувство уверенности и защищенности, но, конечно же, мнимое. Во время душевных тревог и нравственных смятений память о Джоне Лафкадио, возможно, и служила надежной опорой для его семьи, но в случае физического нападения от нее не было никакого толку.

Появление Мэтта д'Арфи отвлекло от неприятных мыслей. Он просунул голову в дверь с мягким упреком на лице.

– Я прятался в твоей студии, – обратился он к Линде, – и не знал, что вы тут трапезничаете. Встреча закончилась?

– Дорогой мой, – сказала Белль, принимаясь суетиться, словно заботливая наседка, – сейчас же садитесь к нам. Линда, родная, ты плохо заботишься о нем.

Глядя на д'Арфи, мистер Кэмпион вновь почувствовал симпатию к этому наивному, дружелюбному парню, который воспринимал мир как причудливый праздник, на который он попал по ошибке.

Метт сел рядом с Линдой и принял чай, который протянула ему Лиза, словно ребенок или щенок, которого обделили вниманием, но вовремя вспомнили о нем.

Даже с его появлением Линда не стала разговорчивее. Она сидела, глядя в огонь, опираясь локтем на колено, и вечно испачканной рукой художника лениво играла своими жесткими, непослушными кудрями.

Внезапно она поднялась на ноги со словами:

– Когда закончишь, Мэтт, возвращайся в студию. Я хочу поговорить с тобой.

Взяв из коробки на столе сигарету, Линда закурила и ушла в свою комнату, кивнув и улыбнувшись Белль.

Д'Арфи оставался до тех пор, пока не закончил трапезу, не торопясь, но и не растягивая ее намеренно, а затем вежливо вернул Лизе чашку и тарелку, очаровательно улыбнулся миссис Лафкадио и поднялся на ноги.

– А теперь я должен пойти и поговорить с Линдой, – сказал он и вышел.

– Совсем как Уилл Фицсиммонс до того, как прославился, – обмолвилась, посмотрев ему вслед Белль. – Успех вернул этого человека с небес на землю. Он стал думать только о деньгах и в конце концов скончался от депрессии.

Кэмпион поморщился:

– Незавидная перспектива для д'Арфи!

Старушка покачала головой:

– Я так не думаю. Вы видели его работы?

– А Линде он нравится?

– Думаю, очень. – Белль, казалось, была довольна сложившейся ситуацией. – Они будут вести вполне счастливое, хоть и несколько хаотичное и неряшливое существование, а это, в конце концов, самое главное. Она была бы несчастна с бедным Дакром. Любовь так редко приносит счастье.

Мистер Кэмпион все еще размышлял над этой стороной трагедии, когда вновь появилась Линда. Она выглядела чуть более растрепанной, чем обычно, и в ее голосе прозвучала повелительная и целеустремленная нотка, которой Кэмпион раньше не замечал.

– Альберт, не могли бы вы подняться ко мне на минутку?

– Что-то случилось?

– Боже правый, нет! С чего вы взяли? Я просто хочу показать вам несколько рисунков.

Ее тон не слишком обнадеживал, хотя она и старалась говорить как можно спокойнее.

– Идите, дорогой, – кивнула Белль в ответ на немой вопрос Кэмпиона. – Я не пойду с вами. Я так устала от картин! Эта участь рано или поздно ждет всех жен художников.

Линда повела Кэмпиона в свою маленькую студию, туда, где он застал ее в день трагического приема. Там царил примерно такой же беспорядок, и, когда он вошел, воспоминания о миссис Поттер, бодрой и деловитой, ярко вспыхнули в его мозгу.

Мэтт д'Арфи сидел на подоконнике, сунув руки в карманы, и по выражению его ярко-синих глаз было понятно: он играет роль сведущего, но отстраненного наблюдателя.

Линда повернулась к д'Арфи.

– Думаю, нужно показать ему, – сказала она.

– Хорошо, – кивнул Мэтт.

– Ты считаешь, в этом есть смысл?

– Да, считаю. – Несмотря на свои слова, д'Арфи, казалось, ни в чем не был уверен.

Любопытство Кэмпиона разгорелось.

– В чем дело? – спросил он.

Линда подошла к своему знаменитому шкафу, в глубинах которого, как считалось в семье, хранилось все, что когда-либо терялось в доме, и достала посылку в коричневой оберточной бумаге. Она принесла ее к столу и, отодвинув в сторону разношерстную коллекцию кисточек, баночек с краской, бутылок с лаком, катушек с нитками и прочей мелочевки, принялась распаковывать.

Кэмпион заглянул ей через плечо.

Он увидел весьма точный карандашный набросок женской фигуры в поношенной блузке с корзиной в руках и любопытным, полуиспуганным, полувосторженным выражением лица. Помимо того факта, что моделью явно была миссис Поттер, он не увидел в картине ничего необычного, кроме того, что детали были прорисованы с удивительным мастерством.

Он поднял глаза и увидел, что Линда внимательно смотрит на него.

– Что-нибудь заметили? – поинтересовалась она.

– Нет, – пожал плечами мистер Кэмпион. – То есть ничего особенного. Что это? Набросок для масла?

Линда вздохнула:

– Подождите минутку.

Порывшись в шкафу и выудив старый номер журнала «Галерея», она принялась нетерпеливо перелистывать иллюстрированные страницы, пока не нашла нужный разворот.

Это была полностраничная репродукция картины маслом, изображавшая толпу вокруг Креста в современной одежде. На переднем плане была завершенная фигура с наброска.

Даже мистеру Кэмпиону, дилетанту в подобных вопросах, не потребовалось много времени, чтобы понять это.

Линда развернула журнал, давая Кэмпиону возможность прочесть описание на соседней странице:

Мы воспроизводим здесь седьмую картину Лафкадио, представленную в Лондоне в марте прошлого года. Эта работа, возможно, в некотором роде самая разочаровывающая из всей коллекции посмертных картин, оставленных Джоном Лафкадио, членом Королевской академии художеств, тем не менее она вполне соответствует уровню более поздних работ этого блестящего мастера. Она была приобретена Фондом Уорли для Истонской художественной галереи и музея.

– Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

Мистер Кэмпион взял набросок.

– Это картина вашего деда? Я думал, все его вещи хранятся где-то отдельно.

– Так и есть, – кивнула Линда. – Садитесь. Когда я была в Риме в этот раз, то возвращалась обратно через Париж. Я уже говорила вам, что мне не удалось найти ни одной вещи Томми. Кто-то побывал там до меня и все обчистил. Но когда я пробыла в Париже несколько дней, мне пришло в голову, что он мог дать пару набросков старику д'Эпернону, который держит маленькое грязное кафе на Монпарнасе. Я наведалась к нему. Он также сдает жилье, и Томми снимал там комнату, когда приезжал из Рима.

Мистер Кэмпион кивнул, чтобы показать, что он по-прежнему внимательно слушает, и она поспешила продолжить:

– У д'Эпернона ничего не нашлось, но хозяева винного магазина напротив оказались более услужливыми и в конце концов разыскали вот это. Похоже, у них есть дочь, с которой Томми часто флиртовал. Он преподнес ей набросок в качестве прощального подарка. Я купила его и привезла домой. Теперь вы понимаете, к чему я клоню?

У мистера Кэмпиона возникло неприятное ощущение, что он глупейший человек на свете.

– Откуда он вообще взялся у Дакра? – спросил он. – Это вы ему дали?

Линда взяла журнал.

– Вы не очень сообразительны, – усмехнулась она. – Посмотрите сюда. Вот эта картина, седьмой посмертный экспонат дедушки, была торжественно распакована в галерее Салмона прямо перед воскресным показом в прошлом году. К ней не должны были прикасаться или срывать печать подлинника до этой даты. К тому времени Томми распрощался с девушкой из винного магазина и не видел ее уже более шести месяцев, а она благополучно вышла замуж и поселилась в Эксе со своим мужем – пекарем, кажется. Ее родители заверили меня, что этот набросок находится у них более восемнадцати месяцев.

– Так, – сказал мистер Кэмпион, у которого постепенно открывались глаза. – К чему все это ведет?

– Сейчас увидите, – мрачно пообещала Линда. – Посмотрите на бумагу, на которой сделан набросок. – Она подняла его к свету. – Видите водяной знак? Это Whatman Fashion Surface, шероховатая. Эту бумагу начали производить только семь лет назад. Помню, она появилась, когда я была студенткой.

– А это означает, – вставил д'Арфи с подоконника, – что рисунок сделал не папаша Лафкадио.

Кэмпион нахмурился:

– Вы уверены, что Дакр не мог увидеть картину вашего деда до того, как ее официально распаковали?

– И скопировать ее, это вы имеете в виду? Не думаю. Картины хранились в подвале у Салмона. Макс превратил их в настоящий фетиш. Он не позволял даже студентам смотреть на них, да и никому другому. О Альберт, неужели вы не понимаете главного?

Мистер Кэмпион кротко взглянул на нее сквозь огромные очки.

– Вы предполагаете, что картину написал Дакр? – медленно произнес он.

– Я не предполагаю. Я уверена!

Мистер Кэмпион медленно поднялся и встал у окна, глядя на канал. Его лицо было совершенно бесстрастным, и, казалось, он рассматривает что-то далеко в тумане на противоположном берегу.

– Если это правда, – сказал он наконец, – то это объясняет… Что ж, многое.

Линда метнула на него оценивающий взгляд и явно собиралась заговорить, но вдруг передумала и стала задумчиво водить пальцем по рисунку.

Мистер Кэмпион сбросил с себя оцепенение.

– Довольно опасное предположение, не так ли? – вопросил он, стараясь изобразить свою прежнюю беззаботность. – Я имею в виду, что не стоит рассказывать об этом повсюду. А то у вас могут возникнуть большие неприятности. В любом случае наверняка всему этому найдется совершенно невинное объяснение.

– Я так не думаю.

– Но откуда у вас такая уверенность? – возразил Кэмпион с намеренной резкостью. – На вашем месте я бы помалкивал.

Девушка холодно посмотрела на него, и он заметил, как часто во время стресса бросаются в глаза несущественные детали, например, что у нее совершенно зеленые глаза, за исключением крошечных карих пятнышек… Она действительно была поразительно похожа на самого Лафкадио.

– Я бы помалкивала, как последние две или три недели, если бы не решила, что настало время заговорить. Видите ли, Альберт, я уверена, как никто другой, что седьмая картина, которую Фонд Уорли приобрел в прошлом году, была написана Томми, и я готова поспорить, что если в подвалах Салмона еще остались картины Лафкадио, то по крайней мере три из них тоже написаны Томми.

– Моя дорогая девочка, вы не должны делать таких необоснованных предположений. – Мистер Кэмпион был потрясен.

Мэтт д'Арфи, который уже перестал прислушиваться к разговору и возился в углу с рисунками Линды, теперь вернулся к ним.

– Ты рассказала ему о Лизе? – поинтересовался он.

Мистер Кэмпион обернулся.

– Что вы скрываете? – нахмурился он. – Поверьте, сейчас очень опасный момент.

Линда подняла на него глаза:

– Значит, вы тоже догадались? Я догадалась, но только сегодня, и именно поэтому решила поговорить с вами. Мы же не хотим, чтобы Макс взялся за бабушку, не так ли?

Ее замечание было столь неожиданным и настолько перекликалось с его собственными мыслями, что на мгновение мистер Кэмпион потерял дар речи. Наконец он взял девушку за руку.

– Что вам известно об этом деле? – спросил он торопливо. – Что за история с Лизой? Эта женщина – словно фитиль от взрывчатки. Никогда не знаешь, где произойдет следующий взрыв.

– Лиза хорошая, – беззаботно ответила девушка. – Но она очень простая. Похоже, этого никто не понимает. Она мыслит не так, как обычные люди. У нее никогда не было подобной необходимости. Она была полнейшей деревенщиной, когда приехала сюда. Не думаю, что она знала больше сотни слов на каком-либо языке. Она не скрытничает намеренно, а просто не имеет представления, что важно, а что нет. Однажды вечером, когда я вернулась из Парижа, я привела ее сюда и заставила многое вспомнить. Она рассказала мне такие вещи, которые всё объясняют. Видите ли, дедушка оставил не двенадцать картин, а восемь. Лиза в курсе, потому что помогала ему запечатывать их.

Мистер Кэмпион снял очки и протер их. Главная загадка этой головоломки распутывалась прямо на глазах.

– Разговорить ее было очень тяжело, – продолжила девушка. – Пришлось задать миллион вопросов. Но, насколько я смогла понять, вот как было дело: за год до смерти дедушки, то есть в тысяча девятьсот одиннадцатом, бабушка тяжело заболела. У нее была ревматическая лихорадка, и когда она поправилась, то поехала погостить в Сан-Ремо к Джиллимоттам. Он был поэтом, а она рисовала. Эксцентричные люди, отважно ломающие общепринятые нормы, как мне кажется. Белль пробыла там около шести месяцев, и именно в это время дедушка упаковал картины и придумал весь свой план. Так что некоторые картины Белль видела, а некоторые – нет. Зато их видела миссис Поттер, потому что она, как обычно, крутилась под ногами. Старина Поттер куда-то уехал, преподавал, наверное, в Шотландии, а Лиза присматривала за домом. Дедушка держал свою затею в строжайшей тайне. Все списывали это на его возраст, хотя, конечно же, у старика была вполне разумная причина для секретности.

Она сделала паузу.

– Вы должны кое-что понять, – сказала она наконец. – Возможно, вам будет трудно поверить, но это совершенно логично и естественно – во всяком случае, для меня. А дело вот в чем: главная причина, по которой дедушка затеял это, заключалась в том, чтобы отомстить Чарльзу Танкерею. Он действительно ненавидел Танкерея и оставил картины, чтобы насолить ему. Он хотел оставить много работ. Он хотел создать такое впечатление, будто он еще долгое время будет пребывать в центре всеобщего внимания. У него осталось только восемь холстов, и он пометил их «тысяча девятьсот двадцать четыре», «тысяча девятьсот двадцать пять» и так далее. Но последние четыре ящика были пустышкой. Лиза говорит, что, насколько она помнит, в одном находился кухонный поднос, в другом – большая картонная вывеска с рекламой пива и так далее. В общем, самые будничные вещи. У викторианцев было своеобразное чувство юмора, знаете ли. Не думайте, что он сошел с ума. Таким уж он был, наш старичок, – шутом. Лиза рассказала мне все это с самым серьезным видом, – продолжила Линда. – Очевидно, она пообещала ему молчать и помогла заколотить ящики и не могла понять, что его так забавляет. Она сказала, что он был в великолепном настроении, когда они закончили, и заставил ее распить с ним целую бутылку лафита.

– Но ведь обман наверняка был раскрыт, – прищурился Кэмпион.

– Конечно, – без обиняков бросила Линда. Похоже, она в некоторой степени разделяла энтузиазм своего деда по поводу этой затеи. – Но дело не в этом. Разве вы не понимаете, Танкерей был моложе дедушки, и Лафкадио вообразил, что ненавистный соперник только и ждет его кончины, чтобы без всяких препятствий занять место Великого Старца в мире искусства. Дедушка хотел, чтобы Танкерей целых десять лет томился в ожидании, терзаясь осознанием того, что по истечении этого срока Лафкадио вернется и выкинет такой неслыханный трюк, который удержит его в центре всеобщего внимания не один год, а целых двенадцать. Тот факт, что у него было всего восемь холстов и не хватило ни сил, ни времени, чтобы написать больше – он занимался портретами вплоть до самой смерти, как вы знаете, – заставил его подсунуть четыре фальшивых ящика. Полагаю, он считал, что через восемнадцать лет старику Танкерею придет конец. Он переоценил, бедный мой душечка. Танкерей не дотянул даже до первой картины. Вам пока все понятно?

Мистер Кэмпион жестом показал, что да. Клубок быстро распутывался.

– Ну что ж, – сказала Линда, – остальное, конечно, догадки, но все сходится. Несколько лет назад кто-то из галереи Салмона – и я думаю, совершенно очевидно, кто именно, – все-таки заглянул в ящики и обнаружил обман. Понимаете, когда речь идет о подлинности картины, предвзятое мнение – половина успеха. Если подделка достаточно хороша, вы удивитесь, какие авторитетные специалисты могут на нее клюнуть. Все уже было готово. Все знали, что есть двенадцать картин Лафкадио, вот все и ожидали двенадцать картин Лафкадио. Даже если одна из них – вопиющая посредственность, кому придет в голову сомневаться, что ее написал Лафкадио? Какой бы она ни была, она стоит своей цены. Репутация Лафкадио безупречна. Одна подделка или даже четыре не смогут ей сильно навредить.

– Согласен, – кивнул мистер Кэмпион, увлеченно слушая эти откровения.

– Четыре года назад, перед тем как Томми отправился в Рим, он взял необычный отпуск. Мэтт расскажет вам об этом. Он просто-напросто исчез месяцев на десять. Никто не получал от него никаких вестей, никто не видел его. В то время он собирался стать художником-портретистом, во многом подражая Лафкадио. Вернувшись, он внезапно бросил масло и отправился в Рим изучать темперу.

– Он получил Римскую премию, не так ли? – спросил Кэмпион.

– Нет. Не получил. В том-то и дело. Он получил другую, Честерфилдскую премию, а Макс в тот год был судьей.

Мистер Кэмпион помолчал некоторое время, мысленно упорядочивая факты.

– Где была миссис Поттер, когда Дакр уехал в свой таинственный отпуск? – спросил он.

Линда одобрительно кивнула.

– Вы проницательнее, чем я думала, – проговорила она без тени грубости. – Как ни удивительно, этот период точно совпадает с тем временем, когда миссис Поттер единственный раз в жизни, насколько я могу судить, повезло. Она получила заказ на поиск древностей в Центральной Европе и покинула нас на десять месяцев. Я ни разу не слышала, чтобы она что-то привезла обратно. Предполагалось, что она все время будет путешествовать, и поэтому никто не писал ей, да и она не отвечала. Вы же знаете, какими бывают безалаберные люди вроде нас. Разумеется, она занималась поиском древностей по распоряжению Макса. Так что, как видите, ей были известны все его тайны, и это, вероятно, объясняет… в общем, это объясняет все.

– А как насчет последней картины? – спросил Кэмпион. – Жанны д'Арк.

– О, это подлинник! Очень умно со стороны Макса, не так ли, подсунуть подделку к остальным работам. Прошлогоднюю выставку изрядно раскритиковали, и вот в этом году снова появилась подлинная картина.

– Но послушайте, неужели эксперт не заметит разницу? – возразил Кэмпион, которому все еще не давали покоя технические вопросы. – Во-первых, есть краска. А во-вторых, если уж на то пошло, – гениальность Лафкадио. Это невозможно подделать.

– Вы рассуждаете как дилетант, – отрезала Линда. – Не стоит слишком надеяться на экспертов. Они всего лишь люди. Что касается остального, то миссис Поттер не составило труда заполучить краски Лафкадио. Она и так постоянно выпрашивала у Ренни небольшие тюбики то одного цвета, то другого. Вопрос о гениальности здесь ни при чем. Я уже говорила, что седьмая картина подверглась определенной критике, но никто и не думал сомневаться в ее подлинности. Она была недостаточно плоха для этого. На самом деле она была очень даже хороша. Дедушка вполне мог бы так нарисовать. Не каждый раз у него получались шедевры. Вопрос техники – самый сложный из всех. Ее необходимо было скопировать, конечно. И, думаю, Томми скопировал ее самым тщательным образом. Ему заплатили за это. Я уже говорила, что он и так подражал Лафкадио или, скажем, находился под его влиянием. А маслом он писал особенно хорошо. Действительно, было бы странно, если бы он этого не сделал. На самом деле я совершенно уверена, что он это сделал.

– Это объяснило бы… – начал Кэмпион.

– Это объясняет все! – перебила его девушка. – Помимо всего прочего, это объясняет, почему Томми вдруг отказался от масла. Это было частью сделки, понимаете? Если бы в будущем возник вопрос о подлинности, все первым делом бросились бы выяснять, кто нарисовал эти чертовы картины. И если в распоряжении Макса оказался бы компетентный художник, который работал в манере Лафкадио, то ответ напрашивался бы сам собой, не так ли? Поэтому Томми пришлось отказаться от масла. Я никогда не прощу этого Максу.

– Ему многое нелегко будет простить, – заметил мистер Кэмпион.

– Я знаю. – Краска бросилась в лицо Линды. – Я еще не во всем разобралась. Разгадка этого ужасного дела пришла мне в голову только тогда, когда Макс и Белль поругались сегодня днем. Именно поэтому я решила рассказать вам обо всем. Я не предполагала, что вы уже знаете. Нужно что-то предпринять, пока Макс не поймал Белль на слове. У него четыре картины, помните, – три подделки и одна настоящая. Он знает, что единственный шанс избавиться от них – а они стоят до десяти тысяч фунтов каждая, – вывезти их за границу и продать до того, как стихнет шумиха. Это прекрасная стратегия для продаж: «Продаем в строжайшей секретности из-за скандала», «Никому ни слова, зато вы получаете подлинник, дружище»…

Мистер Кэмпион взял себя в руки.

– Вы должны молчать, – сказал он. – Это главное. Если вы скажете хоть слово, он ускользнет от нас или случится нечто похуже.

– Положитесь на меня, – мрачно пообещала Линда.

– А д'Арфи?

Линда с нежностью посмотрела на очаровательного молодого человека в синем.

– Ему и в голову не придет болтать, – улыбнулась она. – Для этого он слишком ленив.

– Вовсе нет. Просто это не мое дело, вот и все, – с достоинством возразил мистер д'Арфи.

– Вы ведь что-нибудь предпримете, Альберт? – настаивала Линда. – Вы не видели лицо Макса, когда он уходил сегодня от Белль. А я видела. Он походил на безумца.

Но мистер Кэмпион тоже видел и составил собственное мнение.

Он отправился к инспектору.