Путешествия в наши дни осложнены всевозможными внешними обстоятельствами. Но двое русских – художник и его приятель филолог, изучающий в своем НИИ классическую русскую литературу – ухитрились поехать на летнюю недельку в Италию, исполняя свою давнюю мечту. Оба были уже не первой и даже не второй молодости, но бодры и энергичны, а также свободны от семейных уз: художник был холостяком (прежде таких называли старыми холостяками), а филолог уже несколько раз разводился и сейчас пребывал во временной паузе между разводом и новой женитьбой, правда, колебался в выборе.

Остановились в заранее забронированном номере гостиницы небольшого утопающего в садах приморского городка. И сразу, только поставив в угол туристические сумки и еще не передохнув с дороги, вышли прошвырнуться, как это называется в России.

Немного задержались возле огромного католического собора, за которым виднелась оливковая роща, а дальше, должно быть, располагались морские пляжи, до которых наши путешественники стремились побыстрее добраться.

Никакого путеводителя у них с собой не было, что обличало или крайнюю самонадеянность, или нежелание заморачиваться «итальянскими красотами». В случае с нашими путешественниками можно предположить разом оба варианта.

Навстречу шел живописного вида итальянец, небольшого роста, но мускулистый, загоревший до черноты, что подчеркивали белые шорты и бежевая безрукавка с острым вырезом, демонстрирующим волосатую грудь. Выпуклые черные глаза задорно смотрели из-под соломенной шляпы с широченными полями, напомнившей художнику женские шляпы на портретах эпохи модернизма.

– В моем детстве таких называли «король пляжа», – успел шепнуть приятелю филолог и тут же спросил у проходящего по-английски название собора.

Тот приостановился, дружелюбно улыбаясь и ничего не отвечая. Художник тихонько толкнул приятеля в бок:

– Твоя моя не понимай!

Тут итальянец заулыбался еще дружелюбнее.

– О, siete russi? Вы русские?

Оказалось, что он прекрасно знает русский, изучал его у какого-то русского студента-магистранта, приехавшего на стажировку в университет их городка. А он брал у студента частные уроки и расплачивался хорошим молодым вином. Уж в этом он толк знает – профессиональный винодел! А русский, спросите, зачем? У него, синьоры, в роду были русские, ну, не совсем русские, но приехавшие из России. Бабушка Франческа рассказывала. Из этой истории тут сделали целое шоу, говорят всем туристам о каких-то призраках, которые тут шастают при луне. Итальянец щегольнул простонародным русским словцом, продемонстрировав разнообразие своего лексикона.

– Призраках? – заинтересовался филолог, обожавший фольклор, всевозможные народные сказанья и поверья. Будучи студентом, он с азартом собирал их по русских деревням.

– На самом деле это реальная история, а не какая-то легенда, – продолжил итальянец. – И имеет прямое отношение к нашему роду. Бабушка Франческа рассказывала в подробностях, а ей – ее бабушка!

– Так давно? – с некоторой досадой изумился художник.

Он-то уж точно приехал не за «древностями» и не за «красотами». Хотелось погрузиться, как в море, в итальянскую жизнь, наверняка в чем-то отличную от российской.

– Я горжусь своим родом, пусть он и не слишком древний, – важно выпрямившись, произнес итальянец и, цепко ухватив художника под руку, буквально поволок его в сторону оливковой рощи.

Тот не упирался, хотя и был гораздо выше ростом и имел навык перетаскивания тяжелых картин. Но итальянец его заинтересовал. Худому и легкому филологу ничего не оставалось, как припустить за ними.

– Я, Иво Росси, винодел и виноторговец, расскажу вам правду, а легенду вам тут каждая собака расскажет, – бормотал итальянец по дороге. – Видите скульптуру Амура?

Только тогда оба углядели в тени разросшейся оливы небольшую бронзовую статую мальчика-Амура с выглядывающими из-за спины крылышками и с прижатым к губам пальчиком. Он таинственно улыбался.

Художник встрепенулся. Как? Бронзовая скульптура, а не мраморная, как это бывает в римских копиях с греческих оригиналов? Неужели подлинник? Может, его недавно тут обнаружили в земле и еще не успели понять, какое это сокровище? В музеях он прежде таких Амуров не встречал. Хорошо помнит мраморного, с колчаном стрел, грозящего пальчиком окружающим, а этот сам притаился и других призывает к молчанию.

Итальянец не без удовлетворения взглянул на притихших путешественников:

– По местной легенде, вблизи этой скульптуры они и шастают в лунную ночь. Но все это бредни, фантазии. А у меня подлинные факты.

– Кто шастает? – в задумчивости произнес художник, которому скульптура необычайно понравилась. Показалась не только верхом пластического изящества, но и редкостно живой, словно скульптор подсмотрел этого мальчишку на современной итальянской или даже московской улочке – такое у него было лукавое, озорное, если не прямо нагловатое, но вместе с тем и несколько потустороннее выражение лица, что делало скульптуру подлинно классической и добавляло загадочности.

– Призраки! Я же вам говорил, – с горячностью пояснил итальянец и широким жестом пригласил своих случайных знакомых зайти под навес маленького кафе, где заказал три бокала ледяного апельсинового сока с ванильными бисквитами.

Путешественники, успевшие сильно проголодаться, с жадностью набросились на угощение. Итальянец же продолжил рассказ. Пусть синьоры не удивляются, он и сам был удивлен, когда увидел по телику оперу «Отелло» в Ла Скала.

– Grande spettacolo! – не удержался он от похвалы.

Оказалось, что его правдивейшая семейная история очень напоминает сюжет этой оперы. И там и там белая красотка влюбилась в черного урода, негра (сейчас их называют афроамериканцами, пояснил он), а негр ее приревновал. Только дело происходило не в Венеции, а в России, в Эдессе, в эпоху после походов Наполеона.

Тут настал черед встрепенуться филологу, у которого в голове мелькнула поразительная догадка:

– В Одессе? – переспросил он.

– Может, и в Одессе, – с некоторой обидой поправился итальянец. – Бабушка Франческа давно рассказывала. Но там все правда! Молодая синьора приехала в этот город с мужем, торговцем пряностями. Она была такой бутончик, что некоторые парни, проходя мимо, подмигивали мужу, мол, и отхватил же он красотку. Синьора носила большие соломенные шляпы, примерно как у меня, только у меня мужская, с черной лентой, а у нее была женская – с голубой. Шляпа – мой талисман. А волосы у нее были золотистые и мелко вились, как на старинных портретах. И вот такую красавицу приворожил… кто бы вы думали? Негр из местного цирка, выступающий перед публикой.

Бабушка Франческа считала его фокусником, а я думаю, что он был гипнотизер. Иначе, как бы он, урод уродом, сумел влюбить в себя такую синьору? Тут рассказывают сказки, что он обещал любить ее даже после ее и своей смерти и встретиться с ней в Италии. Факты же, синьоры, говорят совсем о другом! Он ее приревновал и бросил. Муж узнал об измене и тоже бросил. Семейство от нее отреклось – давно это было, теперь-то все это в порядке вещей. И вот бедная синьора приехала в наш городок к подружке по монастырской школе. А здесь заболела гнилой горячкой и умерла. После нее остался ребенок (бабушка Франческа точно не знала, привезла она его с собой или тут родила), сын того гипнотизера. Вот от этого мальчика и пошел наш славный род Росси. Я рассказал факты, а все выдумки про призраков вам расскажут на экскурсии.

– Давайте лучше вы, – внезапно попросил филолог.

Он уже предвкушал, как будет удивлять институтских сотрудников возникшей в Италии легендой о великом русском поэте, который всю жизнь мечтал в нее попасть и вот, хоть так, хоть призраком, но попал. Однако тут «королю пляжа» позвонили сразу на смартфон и на мобильный. Он стал бросать бурные реплики то в одну, то в другую трубку, успел в промежутке подозвать официанта и расплатиться за всех троих и, уже погруженный в какие-то свои мысли, коротко кивнув путешественникам, скрылся за деревьями.

В конце дня, набегавшись по городу и посетив многолюдный пляж (художник искупался в Адриатике, а филолог сидел под тентом и размышлял об услышанной от итальянца истории), оба вышли на гостиничный балкон. Ночь оказалась лунной.

«Ко мне, мой друг, сюда, сюда!» – вдруг пронеслось в голове у филолога.

Он взглянул на приятеля. Тот безмолвно кивнул. И они поспешили к Соборной площади.

– Я, кажется, догадался, о ком шла речь, – сказал филолог по дороге, переполненный какими-то новыми эмоциями, словно в его сознании произошло внезапное переключение из сферы семейных разборок, дележа имущества, злых и ехидных мыслей, какой-то убийственно-холодной, беспощадной трезвости в сферу поэзии и любви.

По сути, всем этим он должен был заниматься на работе, в своем отделе классической русской литературы, но и там замучили бесконечные отчеты, плановые выступления, подсиживание коллег, да и общая нетворческая атмосфера, возобладавшая с приходом новой директрисы, ограниченностью и вредоносной деловитостью напоминавшей полковника Скалозуба в юбке.

И вдруг здесь, в Италии, даже в этой простонародной «правдивейшей» легенде, такое откровение любви, сдвигающей горы и оживляющей мертвых возлюбленных! Такая высота поэзии! И как жаль, что рассказ о призраках не удалось полностью услышать…

Между тем художник вовсе не рвался узнать имя «фокусника».

– Опять научные гипотезы, – ворчал он. – Ну услышу я имя. Кстати, оно вполне прозрачно. И что изменится в моей жизни? А сейчас, понимаешь, сейчас изменилось! Только ради этого бронзового мальчишки стоило приезжать в Италию! Никогда не думал, что древность может так захватить, пробудить такие воспоминания! Казалось, все давным-давно забыто. Ан нет, все кипит!

Странное дело, но оба не стали больше друг другу ничего рассказывать, словно следовали наказу малютки-Амура, побуждающего к молчанию о важном и сокровенном.

И вот они вновь у собора, только теперь ночного, подсвеченного тусклыми ажурными фонарями, стоящими вдоль аллеи старых и тоже ажурно разросшихся олив. Оба поспешили в ее глубину, к скульптуре таинственного мальчика, и молча остановились возле.

Тут все благоухало, но как-то иначе, чем в России. Там на ночных лугах пахло скошенной травой, простодушными песенными колокольчиками, горькой романсной полынью и спелой, горячей, даже в темноте сверкающей красной капелькой крови земляникой. А тут ароматы были более жгучие и неистовые, ударяющие в голову.

Не потому ли филологу в глубине рощи примерещились какие-то тени, отрывистый женский смех? Луна осветила часть мужского бакенбарда и сияющие в темноте женские глаза. Послышался звук поцелуя, или это налетевший ветер зашумел листвой? В эту минуту какая-то пара, взявшись за руки, и впрямь выскочила из темноты и побежала к кафе, рядом с которым собралась местная молодежь. Само кафе уже не работало, но на открытой освещенной веранде торговали мороженым, и сидящие на стульях парни с гитарами что-то негромко пели.

А таинственный мальчишка из темноты за ними наблюдал.

– Не так все было, – мрачно заметил филолог, стряхивая наваждение. – Она была вовсе не золотоволосой блондинкой, а жгучей брюнеткой, возможно еврейкой, с длинной косой до колен. И ребенок вовсе не от… «фокусника».

– Так ты тоже за факты? – рассмеялся художник. – А мне хватило легенды. Припомнилось одно давнее невысказанное не то увлечение, не то… не знаю, как назвать. Прежде говорили, любовь. Неужели любовь? Теперь вот знаю, куда прилететь, если что. В это чудесное местечко. К Амурчику. А рядом море, оливы. Может, даже и увидимся. Кто знает? Возьмет и тоже прилетит! А так ведь скучно, Андрей, честное слово, скучно, что в раю, что в аду. Хочется и там продолжать нашу земную жизнь, наши промахи, глупости, надсаду какую-то, хочется эмоции испытывать, земные эмоции!

Филолог подумал, что и с его приятелем произошло какое-то «переключение сознания» – прежде он такого не говорил. И еще он ему страшно позавидовал: сам он колебался, с кем из женщин хотел бы встретиться в этом месте.

Утром, едва умывшись и натянув футболки и шорты – самую свою легкую одежду, – оба, взглянув друг на друга, весело и немного оторопело рассмеялись. Куда идти, вопроса не стояло – конечно, к Амуру! Они были словно влюбленные, которых непрестанно тянет к предмету страсти. Словно в этом славном городке, да и во всей Италии в оставшиеся считаные дни смотреть было больше нечего.

Июльское солнце раскалило Соборную площадь, но китайских туристов это не испугало. Они столпились вокруг молоденькой итальянки-экскурсовода в коротком белом платьице, похожей на ангела с древней византийской иконы округлым смуглым личиком и плавными движениями. Она на хорошем английском оживленно рассказывала о соборе, показывая рукой на детали его убранства – наконец-то прозвучало его название и подробные сведения о перестройках и реконструкциях, – а потом повела группу по аллее вглубь оливковой рощи. Наши путешественники двинулись следом. Однако возле скульптуры маленького античного божества девушка-экскурсовод словно потеряла нить своего рассказа, как-то притихла и только коротко пояснила: «Амур». Китайские туристы радостно загалдели. То один то другой подходили к ней с вопросами, но она от них ловко увертывалась и показывала рукой теперь уже на местное кафе, где можно было подкрепиться. Туристы и впрямь дружно устремились к кафе.

А наши путешественники потом признались друг другу, что это была самая удивительная экскурсия из всех, которые им доводилось видеть и слышать.