Куда деться от меланхолии? От упадка духа? От юношеского ожесточения против всех правил человеческого существования?

Данила Трусов, тридцатилетний «недоросль», последовательно бросивший несколько вузов, позаимствовав деньжат у встревоженных родителей (как раз вузовских преподавателей), решил махнуть в Венецию. Исходил он из древнего принципа, что подобное лечится подобным. А Венеция была в его воображении уже в такой степени чем-то неживым, почти залетейским, что ее темные воды могли принести смятенной душе успокоение. Могли, но не принесли. Лекарство не помогло.

Славянский необузданный нрав бунтовал и только распалялся от нездешней тишины, отсутствия сильных страстей (или умения их сдерживать), благоговейного трепета перед художественными шедеврами, которым все тут было пропитано.

Проницательная тетушка как-то позвонила в его дешевые апартаменты и пригласила погостить в подмосковном пансионате: «Не волнуйся, номер будет отдельным!»

И он решил проверить еще одно гомеопатическое лекарство (притом что гомеопатия российскими учеными была признана лженаукой). Но что эти ученые понимали? Данила как раз и мог надеяться только на такие лжелекарства, которые тупым и довольным жизнью особям не помогали. Впрочем, там, вероятно, такая же скука, тишина и отсутствие жизни, только без раздутых от восторга туристических физиономий и бесконечной воды, которая осточертела.

Приехал он в пансионат поздним вечером, на такси, в страшный ливень с громом и такими яростными молниями, словно наступил конец света.

Тетушка ему, как обещала, сняла отдельный номер. О своем приезде он ее не известил, дабы не беспокоить старого больного человека и не проверять крепость своих нервов при общении с ним. Он и сам знал, что нервы никуда не годятся. Но когда в полутемном коридоре с боковым окном он вставил ключ в замок, дверь соседнего номера приоткрылась и в ослепительных синих сполохах, видных в огромном окне коридора и сквозь щель приоткрытых дверей, мелькнуло женское лицо со сверкающим наподобие молнии любопытствующим взглядом. Незнакомка ахнула и тут же захлопнула дверь. А через некоторое время, или под влиянием интуиции, или предупрежденная по телефону все той же незнакомкой, в его номер вбежала радостная тетушка. Начались объятия, охи и ахи, все то, чего он хотел избежать. Но тетушка ценила чужую свободу – иначе бы он не приехал. Охов хватило на несколько минут, а тетушкина фраза «Какой ты стал в Венеции красавчик, прямо с автопортрета Джорджоне!» зацепилась в сознании и помогла уснуть в незнакомом месте. А еще всю ночь мерещилось женское лицо, выхваченное из мрака коридора синей молнией, – реликт «сентиментального воспитания», как выражались прежде.

Утром он только посмеялся над своим ночным впечатлением. Соседка оказалась старой знакомой тетушки, ее ровесницей. Впрочем, возраста тетушки он доподлинно не знал, но догадывался, что весьма солидный.

В почти пустом пансионатском ресторане тетушка со своей знакомой – она называла ее Миррой – села отдельно от Данилы, видимо не желая быть навязчивой. Он ловил беспокойно-восхищенные тетушкины взгляды. Мирра ела яйцо, уставившись в тарелку. А он время от времени украдкой на нее поглядывал, давая печальный урок своему разыгравшемуся воображению.

Увядшая кожа лица, не очень умело покрытая тональным кремом, чуть тронутые румянами высокие скулы, подкрашенные розовой помадой полные губы – все было подкрашено, подмазано, высветлено, так как нуждалось в омоложении. Да, и еще волосы. Нет, волосы вовсе не были старчески белыми и скучно приглаженными. Они вставали надо лбом черным панцирем, как у дикого зверя, словно эта Мирра до сих пор сохранила привычки подростка и хотела удивлять. И вообще, в облике этой далеко не юной особы Данила заметил множество подростковых черт – порывистые движения, вздыбленные волосы, какая-то примитивная «детская» косметика, бросающаяся в глаза, – словно из всех человеческих возрастов она выбрала этот и интуитивно ему подражала. Все эти особенности тетушкиной знакомой он отметил с веселой иронией: вот, мол, до чего доводит ненасытное воображение, которому опротивела скука обыденности и восторги принудительного туризма.

Но была и подспудная досада чуть ли не на тетушку, которая, заманив его в пансионат, не приготовила соответствующего «кадра». И тут как по команде свыше в ресторан впорхнула стайка молодых девиц в коротеньких юбочках или шортах. И тоже как по команде, но уже собственного инстинкта, все девицы повернули свои глупенькие мордочки в его сторону, что Даниле только прибавило досады. И это было не то. Душа уже не принимала никакой пищи. Кстати, из всего ресторанного меню он, поглядывая на тетушкину знакомую, выбрал самое бесхитростное – куриное яйцо. Странно, но съел он его не без удовольствия и даже пожалел, что в солонке не оказалось соли.

На лужайке перед рестораном Данила догнал тетушку с ее знакомой.

– Здесь есть неплохая библиотека, – проговорила тетушка и испуганно осеклась – вдруг она что-то не то сказала и Данила, с некоторых пор увлекшийся компьютерным программированием, обычных книжек больше не читает?

Данила взглянул на Мирру. На солнце ее увядшее личико неожиданно ожило. Бледность стала казаться подростковой прозрачностью, некоторая ассиметричность худой фигуры – подростковой угловатостью, а глаза и вовсе загорелись блеском жизни. Он подумал, что в его собственных глазах такого блеска нет уже давно. Его убивала, просто убивала предопределенность человеческого существования, его кричащая избитость. Ему хотелось вырваться, но как? куда? Вот сейчас и она посоветует что-нибудь здравомыслящее и до боли предсказуемое. Идите, мол, на пляж, в лес за грибами или отдохните с дороги. Но Мирра стояла молча, ожидая, пока тетушка пообщается с племянником.

– А вы куда? – спросил Данила их обеих с немотивированным вызовом.

– Мы за ягодами в деревню. И тут же съедим, – ответила Мирра и рассмеялась, да так беззаботно, словно ей было не… Сколько ей могло быть лет? Он в этом возрасте, если, конечно, доживет, смеяться разучится вовсе и будет молчалив и неподвижен, как мумия!

– Я с вами, – выпалил Данила все с тем же вызовом, внутренне издеваясь над самим собой. Но идти за ягодами в деревню, чтобы потом их с жадностью слопать, было все же лучше, чем лежать ничком на диване в приступе «космического отчаяния». В Венеции он провел за этим малоприятным занятием довольно много времени…

Возвращаясь из деревни, он тащил всю купленную клубнику – большой бумажный пакет. Местные старушки, взвешивая клубнику на механических весах, смотрели на него с жалостью. Он был худой, узкоплечий, со стоящими дыбом волосами (прическа напоминала Миррин «панцирь»). А местные ребята были все с широченными плечами, коренастые и наголо обритые. Хоть сейчас в армию! За клубнику заплатила тетушка. У него денег осталось очень мало, но он не хотел обращаться за помощью к родителям. В последнее время работа программистом на фирме стала ему настолько ненавистна, что он просто перестал туда ходить. В конце концов отец съездил за его трудовой книжкой. Данила и этого сделать был не в силах. Все «запрограмированные» автоматические действия ему опротивели. Но и делать что-то осмысленное он не мог. Отец смотрел на него с недоумением. Мать – с досадой и едва ли не с ужасом. В Венецию они его отправили с явным облегчением, а о приезде в подмосковный пансионат он их не оповестил.

Вообще-то, он был в душе поэт. В этом, должно быть, и таился корень зла. Поэт среди «тамбовских счетоводов» – была в его детстве такая песенка о веселом тамбовском счетоводе, не унывающем даже в пасти льва. Данила ощущал в себе, как Печорин, какие-то необъятные силы, а действительность предлагала мелочные, тупые и никчемные ходы. Все обычные жизненные тропинки казались ему тупиками и ловушками. Повторить путь родителей? Выучиться и жениться? Родить ребенка и получить от заботливого государства материнский капитал?

Какая пошлость!!!

Он очень бы удивился, если бы ему сказали, что и Онегин на пару с Пушкиным задумывался над этими вопросами…

Мирра с осторожностью, чтобы не помять нежные ягоды, взяла из его рук пакет с клубникой, пошла к себе в номер и через некоторое время вернулась с тремя щекастыми фарфоровыми кружками, полными клубники.

– Мытые, – сказала она Даниле. – Разрешается есть руками. Они втроем расположились на скамейке под соснами и стали поедать клубнику. Причем обе дамы ели прямо-таки с азартом и не обращали ни малейшего внимания на проходивших мимо отдыхающих. Правда, те тоже жевали что-то, на вид гораздо менее аппетитное, и бросали в урну возле скамейки то фантики, то кожуру.

Только что сорванная клубника оказалась невероятно сладкой и сочной. Данила мгновенно опустошил свою кружку.

– А искупаться тут есть где? – ленивым голосом спросил он у тетушки.

– Есть пруд, но мы на него не ходим. Вода очень холодная.

– Я не боюсь! – со смехом заявил Данила.

Тетушка вызвалась его проводить к пруду, а Мирра отнесла наверх пустые кружки и не показывалась.

– Что за Мирра? – спросил он по дороге.

– Смотри не влюбись! – Тетушка шутливо погрозила пальцем. – Она у нас русалка. И замужем, заметь, никогда не была. Заманит и бросит…

– Ей же… Ей сто лет в обед, – проговорил Данила с изумлением. – Как можно в нее влюбиться?

Тетушка вздохнула и промолчала. У стариков (так подумал Данила) вообще какие-то свои представления о возрасте и свои каноны красоты, абсолютно не понятные молодым.

– Она же сушеная вобла! – не унимался Данила. – Неужели ты, моя бесценная умная тетушка, считаешь ее красивой?

– Э, нет! – ответила тетушка с озорными интонациями в голосе. – Красивой я ее не считаю. Мы, между прочим, консерваторские подруги. Обе учились игре на флейте. Хотели солировать, но не сложилось. Я потом преподавала в музыкальной школе, а она работала редактором в музыкальном издательстве. Обе не вышли замуж, даже не знаю почему. Претендентов было множество…

Тетушка снова вздохнула, но тут же с детской непоследовательностью рассмеялась.

– Но красивой – ты только не упади! – красивой считалась я. А она – лишь хорошенькой! Всю жизнь она прожила вместе с неженатым братом, тоже музыкантом. А недавно он умер. Вот я ее сюда и привезла.

– А меня из Венеции зачем вытащила? – спросил Данила с шутливой злостью, которая в любую минуту могла перейти в злость самую настоящую.

– Не понравится – уедешь! – примирительно сказала тетушка. – Вот и пруд. Смотри, девчонки купаются.

И в самом деле, на берегу Данила увидел стайку девиц, видимо тех самых, что утром приходили завтракать в ресторан. Одетые в цветные купальники, с мячами и полотенцами в руках, они снова как по команде на него уставились. С мужчинами тут явно была напряженка.

– А флейта?.. – начал было Данила, но не успел додумать и договорить свой вопрос – одна из девиц пульнула в него мячом. Он поймал и с силой бросил мяч в ее сторону.

– Ухожу, ухожу, – быстро проговорила тетушка, испуганно отшатнувшись от вновь летевшего в их сторону мяча.

Домой Данила вернулся поздно и, подкравшись к своему номеру, какое-то время ждал, что русалка-флейтистка приоткроет свою дверь, чтобы на него поглядеть. Но все было тихо, только у него в номере вдруг зазвонил телефон. Вероятно, это тетушка проявляла беспокойство…

За клубникой в деревню ходили чуть ли не каждое утро. Потом ее мирно съедали на скамейке под соснами. Потом тетушка и Мирра играли в дурака или читали привезенные с собой, а может, взятые в местной библиотеке (Данила не интересовался) книги. Он сам уходил на пляж и там до одурения загорал, купался и играл в мяч с девицами. Все они были из местного университета домашнего хозяйства, приехавшие отдохнуть на деньги богатеньких родителей. Одна из этих девиц (та, что кинула в него мяч) имела на него какие-то виды, а он ее грубо третировал с элементами «сексуального насилия», что ей нравилось. Но нужно было внимательно следить, чтобы сцены их общения не попали на видеокамеру. Девица могла и засудить или, того хуже, женить на себе. На ее счет Данила не обольщался.

Эта грубая, бездумная, почти животная жизнь с поеданием клубники, его одинокими прогулками к пруду, купаньем и бешеной игрой в мяч на берегу пруда под жгучими солнечными лучами, а затем, в кустах, быстрыми обжиманиями с девицей, имени которой он все никак не мог запомнить да и на вид угадывал нетвердо, – все это было именно то, чего не хватало в переутонченной и оттого тихо умирающей Венеции. Пробудившийся жизненный «мужской» инстинкт уводил его от мрачной власти Танатоса. Умная тетушка правильно рассудила, пригласив его сюда. Но чего-то ему все-таки не хватало. Или напротив, что-то в его нынешнем состоянии было избыточным, тайным отголоском власти Танатоса и запредельных венецианских лагун, теперь почему-то безумно притягательных.

Он испытывал какой-то зуд. Но зудела не кожа (впрочем, и кожа зудела от укусов здешних яростных комаров). Это было непрерывное, тихое, но изнуряющее, жгучее и одновременно расслабляющее томление. Как у какого-нибудь одуревшего от тайной любви подростка. Он тоже несколько одурел и удивлял самого себя. Ему хотелось видеть Мирру. В этом странном навязчивом желании словно бы сплелись какие-то безмерные космические силы с древними хтоническими призывами бытия и страсть к самоуничтожению сомкнулась с неведомой и прекрасной свободой бессмертного существования. Ему хотелось видеть это прозрачное лицо, растерянные и насмешливые глаза, подведенные черной тушью, резкие порывистые движения и эти ее халатики переливчатых тонов, словно бы из какого-то библейского виссона, прельщающего древних пастухов. От нее исходил аромат жизни, совсем истончившийся, но пряный и завораживающий. Она успешно убегала от кого-то, кто пригвоздил его, молодого и полного сил, к месту, напитав неверием и страхом. И в этом бегстве она была отважна и… да, да, да – хороша! На нее хотелось смотреть, причем смотреть все время. Он пытался себя утихомирить, стал реже встречаться даже с тетушкой, но зуд не проходил.

Однажды Данила услышал за дверью номера Мирры звук рожка или свирели. Словно бы сама судьба его позвала. Он постучался – ему не ответили. Тогда он рванул ручку двери и вошел.

Мирра сидела на диване, свернувшись калачиком, и играла на детской дудочке какой-то незатейливый мотив.

– А, Данила! – Она отставила от губ дудочку и поправила свободной рукой свою «звериную» прическу. Широкий рукав блузки взвился легким переливчатым крылом.

– Взяла с собой не флейту, а дудочку. Все перезабыла, что играла в музыкальной школе, а этот напев помню. Самое раннее, что когда-то разучила. – И она повторила тот протяжный и звонкий мотив, который Данила уже слышал.

– Здорово! – вскричал он, ничуть не покривив душой. – А я, интересно, смогу?

– Попробуйте, – Мирра протянула ему дудочку, на которой только что играла сама. Он прильнул к дудочке губами с таким жаром, точно коснулся женских губ. И замер, не понимая, что с ним.

– А, не выходит, – рассмеялась Мирра. – Не так-то это просто.

– Я… Мне… – лепетал Данила и вдруг отчаянно, бурно, неудержимо, как бывало только в детстве, разрыдался, выплескивая тот груз непостижимых и противоречивых эмоций, который у него накопился начиная с Венеции.

Мирра и не думала его утешать. Кажется, и у нее по лицу текли слезы. О чем? О прошлом? О будущем?

В тот же день Данила быстро собрал свои вещички и очень нежно попрощался с тетушкой, облобызав ее круглые, пахнущие хорошей косметикой щечки. А возле номера Мирры, на коврике, он оставил сорванный на местной клумбе яркий рыжий цветок. С детства помнил его чудесное острое название – ноготок. И всегда поражался его сияющей, неотразимой рыжине.

Он возвращался домой к взволнованным родителям и чувствовал, что какой-то запас противоречиво смешавшихся жизненных сил он за время своего отсутствия все же накопил. И, кажется, сможет продолжить свое жизненное странствие.