Автор рассказа Лев Кузьминский

Сезон 1. Розосень

Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.

Настала осень – и пошел дождь.

Я вернулась домой из школы и хотела засесть за уроки, но мама сказала:

– Маруся, у нас теперь Бодрик, идем гулять!

Бодрика мне подарили на восьмой день рождения. Мы назвали щенка Бодриком, потому что он все время прыгает и машет хвостом. И мама подумала, что он, возможно, и меня заразит бодростью. Мама-то веселая, работает в десяти разных журналах – а я тихая, скромная. Учителя, особенно мой любимый Виктор Сергеевич, говорят, что можно быть поживее.

Сама не знаю, кого стесняюсь. Так-то я люблю школу. Люблю одноклассников – кроме хулигана Миши Бородкина, конечно.

Но я не люблю осень. Холод, слякоть и хмурое небо – вместе нам не ужиться. Бодрик мои чувства не разделяет – он любит гулять даже осенью. Как только песик увидел, что мама взяла с полки ошейник, радостно заскулил. Мама пристегнула Бодрику поводок, я надела розовую куртку, чтобы не продуло, и мы втроем вышли на улицу.

Бодрик был милый, но я немного его стеснялась, лохматого и несуразного. Я не хотела, чтобы одноклассники увидели меня с ним. Они сразу засмеются и скажут, что моя собака рофл, или кринж, или зашквар.

Бодрик прыгал среди таких же рыжих, как мы с мамой, листьев. И, как всегда осенью, кропил дождь – мелкий, противный. А еще маме позвонил коллега, и они стали болтать о новой статье. Мама передала мне Бодрика, и он сразу потянул меня вперед. Я последовала за ним. Шурша листьями, я думала, что осень мне нравится меньше других времен года. Но проблема не только в ней. Меня в целом не устраивало, как устроен год.

Все скучное. Есть зима и лето, которые различаются только минусовой и плюсовой температурой. Зимой улицы белые, а летом – зеленые. Неплохо – но надоело: как будто других цветов нет! А весна и осень – вообще не времена года, а убогие переходы из зимы в лето и обратно.

И тогда я подумала: что, если бы сезонов было не четыре, а пять, или шесть, или семь, или восемь? Вот веселая жизнь настала бы! Но какими были бы новые времена года? Только я задумалась об этом, как Бодрик потянул меня к мусору, разбросанному на газоне. Пришлось собраться с силами, чтобы не свалиться в траву. Мой телефон выпал из кармана и стукнулся об асфальт. А тут как раз мимо проходил Миша Бородкин с друзьями и противно надо мной засмеялся. Мама закончила болтать с коллегой, догнала меня и помогла оттянуть Бодрика от мусора.

– Какие симпатичные ребята, – сказала она про банду Миши Бородкина.

– Симпатичные? Мам, я их терпеть не могу!

– Почему?

– Да Миша вообще тупой. У него по всем предметам двойки! И его друзья такие же!

– А тебе самой какие предметы нравятся?

– Мне нравится литература, потому что учитель Виктор Сергеевич смешной. А еще ИЗО, потому что люблю рисовать.

– Да, рисовать – это хорошо, – сказала мама, задумалась о чем-то и остаток прогулки молчала.

Мы вернулись домой, я повесила розовую курточку на вешалку, погладила Бодрика, легла на диван и укрылась пледом, чтобы согреться. Я точно хотела новое время года. Но какое? Я нарисовала разные варианты и остановилась на «розосени». Я вырвала листочек из тетрадки и начертила небольшую таблицу, похожую на те, которые вела мама на работе.

Я подумала, что в таблице, возможно, чего-то не хватает. Четыре строчки – это немного. Как будто и не таблица вовсе, а просто список. Ну да ладно – больше ничего не придумывалось. Когда вырасту, составлю получше!

Я сделала уроки, мы с мамой поужинали котлетами и салатом из огурцов и помидоров. Она почитала мне книжку «В конце ноября» Туве Янссон. Мне показалось, что я похожа на Филифьонку: когда наступила осень, она спряталась в самый дальний угол своего домика. Я бы тоже так поступила. Когда мама ушла, я закрыла форточку, из которой дул холодный ветер, положила листочек с «розосенью» под подушку, тайно посмотрела аниме и заснула.

В мире снов было темно и тихо. Я пошла по темноте, и тут у моих ног кто-то пробежал и посмотрел на меня зелеными светящимися глазами. Сердце сжалось от страха. Глаза показались мне знакомыми. Бодрик?

– Вот он, гений, – сказал Бодрик, – что изменит ход времени.

Конечно, я не удивилась, что Бодрик разговаривает: во сне все принимаешь как данность.

– Бодрик, привет! – сказала я. – Тебе понравилось, как мы погуляли? Можешь, пожалуйста, больше не тащить меня к мусору?

И тут я услышала, как Бодрик махнул хвостом, и зажегся розовый свет. Я оказалась в центре Москвы – кажется, место называлось Тверской бульвар. Но мир стал иным.

Я сразу обратила внимание на розовое небо и растения. Бодрик поливал их из лейки и жевал розовую жвачку. На бульваре цвели сакура, розы, иван-чай, луговой клевер – весь четырехлистный, – розовые флоксы и тюльпаны. По бутонам путешествовали бабочки и дождевые черви, а между стеблей ползали аксолотли.

Мне на голову что-то капнуло. Я понюхала жидкость – это была розовая вода.

– Вот это да! – сказала я. – Вот это я понимаю время года! Не хватает только луж из клубничного коктейля и чтобы по воздуху летала сладкая вата.

– Этого не было в таблице, – сказал Бодрик. – Поздно.

Бодрик вылил остатки воды, поставил лейку и направился к пешеходному переходу. Я пошла за ним. Светофор показывал розовый, а потом зажег для нас зеленый. Большой бирюзовый грузовик остановился и пропустил нас. Бодрик потопал на другую сторону, и переход ожил: я заметила, что мой друг, куда бы ни ступал, оставлял за собой цветы.

Я пошла за Бодриком. Розовая вода стекала в подземные колодцы. Лепестки роз путешествовали по теплому ветру. А на нос мне села розовая кленовая бабочка.

– Как здорово! – сказала я.

– Не за что, – ответил Бодрик. – Но пока не все готово.

– А ты готовишь времена года, Бодрик? – спросила я.

– Все сложнее.

Мы пошли дальше по бульварам, засаженным сакурой. И тут я услышала шелест крыльев. Прямо передо мной приземлился фламинго.

– Привет, – сказала я. – Ты из зоопарка сбежал?

Птица клюнула меня в голову и стала с интересом изучать бульвар. Она попробовала и выплюнула цветы сакуры.

Я услышала крики и посмотрела на небо. Сотни, тысячи фламинго прилетели в Москву на розовый зов. Они садились на крыши домов, на тротуары и проезжую часть.

Когда на пути бирюзового грузовика встал фламинго, машина резко затормозила и перевернулась. А потом виновник бедствия подбежал ко мне и тоже клюнул по голове. Несколько других фламинго последовали его примеру. Розовые птицы окружили меня, стали клевать и гоготать. Я попыталась выбраться, но они стали клевать еще сильнее.

Я закричала и проснулась. Таких ярких снов со мной никогда не случалось. Я вышла к Бодрику, погладила его. Щенок сразу проснулся, стал прыгать, а когда я попыталась вернуться в спальню, весело залаял.

– Тихо, Бодрик, мама спит, – сказала я. – Ей завтра статью писать. Завтра поиграем.

На следующее утро мама собрала меня в школу, приготовила завтрак и проконтролировала, чтобы я ничего не забыла. Я, как всегда, надела розовые колготки, черную юбку и белую кофту. Ну и розовую курточку надела, чтобы не продуло.

Я дошла до нашей школы. Был прекрасный день: листья, лужи – и никаких фламинго. Но стоило мне зайти внутрь, как Миша Бородкин подбежал и дернул меня за волосы.

– Миша, достал! – крикнула я. Он засмеялся и убежал, а я пошла вслед за ним на урок литературы.

На уроке Виктор Сергеевич попросил нас открыть учебники на стихотворении Пушкина «Осень». На самом деле там было не только про осень. Стихотворение было про разные времена года.

Мише нужно было исправлять двойки, поэтому он прочел Пушкина вслух, произнося почти каждое слово с неправильным ударением.

«Лучше бы Пушкин написал про розосень», – подумала я. Потом поняла, что, если бы он застал мою розосень, он вряд ли дописал бы стихотворение о временах года – фламинго заклевали бы!

После чтения по расписанию было ИЗО. Марина Львовна дала задание.

– Дети, нарисуйте любимое время года. Но хорошо нарисуйте, чтобы другие его отгадали.

Мою розосень – внезапно – никто не отгадал. А Марина Львовна похвалила меня за богатое воображение. Так ИЗО стало моим любимым предметом.

Сезон 2. Перелето

Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.

Настала осень – и пошел дождь.

Я надела черную ветровку, раскрыла зонтик с вангоговской «Звездной ночью» и пошла гулять с Бодриком. Старалась не смотреть на людей вокруг – они меня раздражали. Все, о чем они говорили, было мутью и тленом. Я наблюдала за пестрыми листьями, которые блестели под дождем. Хотелось перестать шляться по улицам, вернуться домой, нарисовать осенний пейзаж, который задали на дом в художке.

Недавно, на тринадцатый день рождения, который, как назло, тоже выпадал на октябрь, мама подарила мне набор яркой акварели. Но мне кажется, что яркое я переросла – хотелось чего-то сдержанного. Я даже радовалась, что скоро листья опадут и останутся уродливые голые ветви.

Бодрик тоже повзрослел. Он уже не был таким бодрым, стал скучнее и спокойнее.

Подул ветер, пошел листопад – и, когда я вынула телефон и сделала идеальный снимок, еще больше захотелось пойти домой зарисовать красоту, но я знала: если не погуляю пятнадцать минут с Бодриком, мама будет ругаться. А потом я вспомнила, что мамы дома нет и можно было бы спокойно забить на обязанности, но Бодрик потянул меня дальше, и мы вышли к скамейке, на которой сидел Миша Бородкин. Он превратился из надоедливого задиры, который дергал девочек за волосы, в самого красивого и умного парня.

Бодрик гавкнул, и Миша посмотрел на меня.

– Привет, Маруся! – сказал он.

И только я хотела ответить, как подошла моя мама.

– Маруся, просили же не гулять тут с Бодриком, – сказала она и указала на знак «Выгул собак запрещен».

– Прости, мам, – мрачно сказала я.

– Ты бардак прибрала в комнате?

– Какой бардак? – удивленно спросила я и посмотрела на Мишу Бородкина, который внимательно нас слушал.

– Ну, носки грязные подобрала с пола? Штаны, колготки? У тебя вообще чистая одежда осталась – или все по второму разу носишь?

Я отошла подальше, чтобы Миша Бородкин не слышал, и прокляла все на свете. Мы втроем пошли в сторону дома, мама стала ныть, что ее журналы закроются – уже третий год она не могла перестать рассказывать об этом.

– В общем, ужас тихий, – сказала мама. – Так скоро буду работать не в журналах, а в доставке еды. Есть людям всегда надо, а думать, как я понимаю, не обязательно. Ладно, что я опять жалуюсь на жизнь непростую. Как у тебя дела?

– Да нормально, – сказала я.

– Как художка?

– Ну так, ничего особенного. Алексей Михайлович снова меня похвалил, – сказала я. – Хочет мои портреты на конкурс отправить.

– Как здорово, – сказала мама. – Видишь, я же говорила – у тебя фантазия будь здоров. Внешность моя, а воображение, видимо, папино.

Мама редко упоминала о папе, но часто говорила, что он творческий человек, возможно, тоже художник. Странно, что в нашей квартире не висело никаких его произведений.

Наконец мы дотопали до дома. Я отстегнула Бодрика, сняла черную ветровку и удалилась в свою комнату. Да, в ней царил творческий беспорядок, но ставить вещи на место у меня не было ни времени, ни сил, ни желания. Я села за стол, открыла фотографию на телефоне, распечатала новые краски и стала рисовать ветки деревьев простым карандашом.

Не только я не любила осень. Две подружки в художке на моем дне рождения пожаловались, что им тоже не нравится рисовать все эти листья – сколько цветов, сколько мороки!

И тогда я рассказала им о странном сне, который случился со мной несколько лет назад, когда вместо осени – или в дополнение к ней – появилось новое время года, когда распустились розовые цветы, с неба капала розовая вода, а по городу гуляли розовые фламинго. Девочки согласились, что такое время года, действительно, им понравилось бы больше, но наверняка усомнились в том, что я нормальная. Я и сама сомневалась в этом иногда. Я не понимала себя, и никто другой тем более не был способен меня понять, всю меня, весь мой внутренний мир, сны, воспоминания и безумные идеи. Люди соприкасались со мной процентов на десять – не больше. И это наверняка навсегда. Но, возможно, найдется человек, который поймет меня на все сто процентов, воспримет и полюбит мой внутренний мир. Пустые мечты, не правда ли?

Я посмотрела в окно и увидела Мишу – или кого-то очень похожего на моего одноклассника, – идущего вместе с какой-то девочкой. Стало обидно – он это был или не он, но наверняка такая ситуация могла случиться. С кем-то ему нужно общаться. А я что – рыжая дурнушка, со мной он точно не захочет гулять. Да и нужна я ему! Вечно он окружен одноклассниками. А у меня никого нет, зато дел предостаточно! Алексей Михайлович, мама, учителя в школе – все что-то требуют, требуют. Вот бы они все улетели, как перелетные птицы, на юг и оставили бы меня в покое! Я схватила листочек и начертила табличку.

Я рисовала пейзаж, слушая трогательную песню Wake Me Up When September Ends[1]. Закончила через три часа – а потом поняла, что нужно посвятить еще столько же времени школьным домашкам! Ну я сделала, со встревоженной мамой выпила чаю, почесала Бодрика за ушком, завернулась в одеяло с «Риком и Морти»[2] и легла спать.

Я оказалась в лесу на берегу реки. В руке я держала удочку. Вокруг меня летали розовые кленовые бабочки, а на ветках ворковали розовоголовые плодовые голуби. Небо тоже было розовым, как во сне пятилетней давности.

Чумазый Бодрик ползал по мелководью, ловил лапами рыбу и выбрасывал на берег.

– Бодрик, ты совсем испачкался! – сказала я. – Вылезай из воды!

Бодрик ничего не ответил. Он нырнул за еще одной рыбиной, а потом встряхнулся. Капли воды полетели во все стороны.

– Бодрик? – повторил я.

Пес устало посмотрел на меня.

– Я с тобой не разговариваю, – сказал Бодрик.

– Почему?

– Потому что ты сбежала.

– Когда сбежала, Бодрик?

– Город наполнили фламинго, – сказал Бодрик и выбросил очередную рыбину на траву. – Теперь я один ими занимаюсь.

– Бодрик, я не сбежала. Я проснулась. Если ты какой-то властелин природы, разве ты не знаешь, как работают сны?

Бодрик вздохнул, посмотрел на улов, разбросанный по песку, вылез на берег и снова отряхнулся. Под его лапами на песке проросла трава. Я засмотрелась и совершенно забыла об удочке.

– У тебя клюет, – сказал Бодрик, дернул мою удочку, и на берег приземлился еще один окунь.

Бодрик вынул из кустов веревочный мешок, и мы вместе собрали в него рыбу, а потом потащили в лес. Я уже хотела спросить Бодрика, в чем его гениальный план, потому что не видела на пути ничего, кроме зарослей сакуры и лаватеры, но скоро из-за экзотических деревьев показался вертолет Бодрика. Пес привязал мешок с рыбой к борту и забрался в кабину.

– Сидеть! – сказал он, и я, сама того не ожидая, подбежала к кабине, открыла противоположную дверь и плюхнулась рядом. Бодрик повернул пару рычагов, надавил на красную кнопку, зажал педали – и мы стартовали. Мы долго летели, минуя розовые лесные массивы, и наконец добрались до Москвы. Фламинго совсем обосновались в моем родном городе, облюбовали кофейни, библиотеки и киоски.

За пять лет птицы так размножились, что заполнили многоэтажные дома и улицы мегаполиса, и, кажется, квартирный вопрос их даже немного испортил, потому что за некоторые места под розовым солнцем явно шла борьба, летели перья и раздавались яростные крики. Птичья жизнь в мегаполисе продолжилась бы – и, честно говоря, не сильно отличалась бы от нашей, – если бы мирно гуляющий по Патриаршим прудам фламинго не уставился на небо, по которому несся вертолет с рыбным мешком, и не издал бы радостный визг. Другие птицы тоже посмотрели наверх. И все фламинго – сотни, тысячи, миллионы – взлетели в небо и понеслись за вертолетом.

Мы путешествовали много часов – казалось, несколько суток, – и фламинго, не зная усталости, радостно гоготали и шуршали перьями, следуя за нами. Бодрик набрал достаточно большую скорость, чтобы фламинго оставались за нами и не могли обогнать вертолет. Глядя на птиц под розовым солнцем заката, я забыла, что в мире существуют другие цвета, кроме розового, нежного и детского. А потом, когда мы пролетели над какой-то лагуной, Бодрик сказал:

– Маруся, ты умеешь управлять вертолетом?

И только я хотела сказать «нет», как Бодрик передал мне руль, выбрался из кабины и пополз по внешней поверхности летательного аппарата. Вертолет накренился, но я подергала рычаги и кнопки и каким-то чудом избежала аварии. Превозмогая поток воздуха, Бодрик пробрался к мешку, привязанному к борту вертолета, а потом размотал веревки – и рыба посыпалась в воду. Фламинго полетели за ней. А Бодрик забрался обратно в кабину и снова уселся за руль, который я ему без вопросов уступила.

Мой немногословный товарищ развернул вертолет и полетел в обратном направлении. Скоро – очень скоро, как часто во снах, – мы оказались в Москве. Небо стало голубым, и розовая вода перестала с него капать. Сакуры и тюльпаны остались, а цветы клевера и розы продолжали кружиться по уже не такому теплому ветру – но ощущалось, что это были признаки уходящего сезона, своего рода бабье лето. Ветер стал холоднее.

По бульварам вместо фламинго гуляли люди. Москвичи вернулись в кофейни и на транспортные остановки. А самые ответственные граждане расчищали перья фламинго и птичий помет. Розовая анархия постепенно сходила на нет, и, казалось, наступала обыкновенная осень.

А потом у одного из людей за спиной выросли крылья, и он взлетел. Его примеру последовала женщина в Капотне, старик в Покровском-Стрешневе и мальчик, гуляющий по ВДНХ. В одном учителе, который растерянно ходил по Тюфелевой роще, я узнала Виктора Сергеевича. Он отрастил могучие крылья и полетел. Алексей Михайлович выпорхнул из художки на Люсиновской, а мама – с работы на Полежаевской. Вся Москва отправилась на юг: продавцы вышли из магазинов, таксисты – из машин, а офисные работники открыли окна в душных помещениях, и начался перелет в теплые края – миллионная миграция.

Наш вертолет рассекал над Москвой, а потом, когда все удалились, я попросила спуститься пониже, и мы с Бодриком планировали над нашим районом в поисках Миши Бородкина. Я наконец увидела его. Он сидел на скамейке перед домом и играл в телефоне. Мы приземлились к нему. Бодрик высадил меня и полетел по делам, а я села рядом с Мишей. Я ткнула его пальцем.

– О, Маруся, привет, – сказал Миша, взглянул на меня и продолжил играть.

– Ты ничего не заметил? – спросила я.

– Прости, увлекся! Не увидел, что ты подсела.

Гусеница в телефоне Миши соскользнула с дерева и упала на землю. Игра закончилась.

– Да блин, – сказал Миша, отложив телефон.

– Может, погуляем? – спросила я.

Миша пожал плечами. Мы направились в сторону школы и прошлись по пустым дворам. Всю дорогу мы молчали, и меня тяготила тишина. В обычное время года мимо проезжали машины, проходили школьники или проносились курьеры – но наступило перелето, и мы с Мишей остались вдвоем в полном молчании и одиночестве.

Я хотела узнать у Миши что-то занятное, раз мы наконец могли спокойно поговорить, но все вопросы казались одинаково важными и неважными, интересными и неинтересными, так что молчание было единственным честным делом. И все же я подумала, что с вопросом лучше, чем без него.

– Какие у тебя любимые предметы в школе? – спросила я.

– Мне нравится информатика, – сказал Миша.

– Мне ИЗО нравилось, – ответила я. – Жаль, что закончилось.

Снова повисло молчание. Я сделала вид, что смотрю по сторонам, изучаю сакуру, розы и тюльпаны. И поняла, что можно не притворяться: мне в самом деле нравятся розовые растения, как нравились пять лет назад. Было жаль, что все отцветает. Я даже начала скучать по розосени, которую заменило долгожданное перелето. Но в розосени я была одна, а теперь я с Мишей Бородкиным, который мне так нравится, – и это здорово, не правда ли? Нет! Несмотря на его присутствие, я ощущала себя не только одной, но и оставленной. Я как будто нуждалась в помощи и участии, без которых раньше спокойно обходилась.

«Ну ладно, – подумала я. – Со временем лед растопится. Погуляем немного – привыкнем друг к другу».

Мы зашли в кино, но в прокате ничего не было. Мы посетили забегаловку, в которой нас не обслужили. В магазине Миша Бородкин взял газировку, а я уговорила его положить банку на место – даже когда все улетели, воровство в магазине казалось неприемлемым.

А потом мы снова шли по улице в тишине, к которой я уже начинала привыкать и с которой почти смирилась, хотя и не могла успокоиться из-за того, что представляла себе первое свидание с Мишей совсем не таким безмолвным и бессобытийным. А потом Мише на телефон пришло уведомление, он сел на скамейку и стал играть, так что стало совсем грустно – даже плакать захотелось – и смешно: мальчик сидит и играет в любимую игру, а я плакать собралась из-за этого. И тут я вспомнила, что, хотя жизнь в городе остановилась, в галереях по-прежнему висят картины, которые, возможно, помогут нам с Мишей разговориться.

– Может, сходим в… Третьяковку? – спросила я.

– Ну можно, наверно, – сказал Миша. – Но она разве работает в девять вечера?

– Я думаю, мы теперь можем забыть о времени, Миша.

Я вышла на автобусную остановку – и вспомнила, что автобусы не ездят. В метро тоже было идти бесполезно.

– Миша, посмотри на телефоне, как до Третьяковки идти, – сказала я.

– Идти? Ты что, с ума сошла? Долго, наверно, – как еще!

– Транспорта больше нет, – сказала я. – Люди улетели на юг.

– В смысле улетели? Ты шутишь, что ли? Так, ладно, если все разъехались, можем до Третьяковки на машине добраться.

Миша сел в машину, которая стояла у тротуара. Я разместилась по соседству. Мотор гудел.

– Ты умеешь водить? – спросила я.

– У меня папа – таксист. Сто раз мне показывал, там ничего сложного.

В то, что Миша был хорошим водителем, было сложно поверить. Еще сложнее, чем представить меня у руля вертолета. Но без доверия в отношениях никак – и я с неохотой согласилась, чтобы Миша нас повез в центр.

Он зажал газ – машина взревела и двинулась. Миша объезжал препятствия в виде других остановившихся посреди дороги автомобилей. И маневрировал так минут пятнадцать, пока вдалеке мы не увидели перевернутый еще розосенью бирюзовый грузовик – он преграждал нам дорогу и был таким большим и неминуемым, как все опасности во сне. Миша резко затормозил, но мы оба понимали, что столкновение неизбежно. Я закричала – и стекла разбились вдребезги, а потом я проснулась.

Я поднялась с постели и встала у окна, за которым шел дождь. А потом села за стол и стала рисовать. Такого творческого запала у меня давно не было. Я сложила в папку восемь картин.

Утром я собрала в рюкзак учебники, тетрадки и принадлежности для школы и художки. И серую ветровку надела, «а то продует», несмотря на двадцать градусов.

В школе мне встретился классный руководитель Виктор Сергеевич, уже без крыльев, но все с тем же потерянным выражением лица. Только когда он говорил о классиках, то преображался, становился живым и веселым.

А Миша подошел ко мне, как только увидел у турникетов. Но за волосы не дернул, только сказал:

– Я вчера видел тебя. У тебя классная собака.

– Спасибо, – улыбнулась я.

Одна фраза – а стоит всего, что мы наговорили во сне!

Вечером в художке я показала осенний пейзаж.

– Очень здорово, – сказал Алексей Михайлович, потрепав бороду.

– А вообще я изобразила другие времена года, – сказала я, достала папку из портфеля и показала нарисованные ночью.

Я начала рассказывать о новых временах года: «Вы не слышали о них, но вот это – розосень: когда все розовое, а с неба вместо дождя капает розовая вода.

Другое время года – многосна. Люди не впадают в спячку, и это сезон, когда они в течение трех месяцев отсыпаются, а возможно, в остальные времена года спят меньше. В воздухе рассыпаны ароматы цветов, которые пьянят и убаюкивают, так что успокоиться и вздремнуть сможет каждый.

Вот еще одно – колоколето. Небо становится фиолетовым. Растения-колокольчики в это время года звенят, как металлические колокольчики. И если люди собираются у цветов и громко звенят, из фиолетовых туч льется дождь. А после него вырастает еще больше колокольчиков.

Я еще несколько времен года придумала и выложила рисунки в мой телеграм-канал. Если хотите, подписывайтесь! Скинула в наш чат».

Я закончила свою презентацию и думала, что меня назовут сумасшедшей. Ученики художки немного помолчали, а потом стали аплодировать мне и моим картинам. К похвалам присоединился и Алексей Михайлович. Так я поняла, что не нужно ставить на людях крест. Они просто заняты и не всегда готовы слушать. А как послушают, вникнут – им обязательно понравится.

Сезон 3. Зимнипух

Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.

Недавно мы отпраздновали мой семнадцатый день рождения. Из гостей были две подружки из художки и Миша Бородкин.

С Мишей мы начали встречаться год назад. Он подписался на мой телеграм-канал о новых временах года, а потом как-то раз пришел в школу с ноутбуком.

– Я сделал игру по твоему концепту, – сказал Миша. – Не волнуйся, я указал тебя в соавторах!

Он поставил передо мной ноутбук с надписью «Новые времена года» и сказал:

– Нажми на любую клавишу.

Я ткнула пробел – и нарисовались декорации розосени: сакура, иван-чай, клевер… Но романтичную атмосферу разрушила экшн-музыка. По экрану побежал человек с пистолетом. Правила игры были просты: когда на пути появлялся фламинго, нужно было стрелять. Врежешься – проиграешь.

– Миша, это мило, но давай не будем мучить животных, – сказала я.

– Хорошо, я еще что-нибудь придумаю.

– А другие времена года как выглядят?

– Пока только это готово.

Мы стали обсуждать, как перевести новые времена года в игру, стали гулять, ходить друг другу в гости – и однажды поцеловались.

Миша был замечательный. Он изменился, перестал играть в телефон, поступил в колледж на программиста и действительно научился водить машину.

А я хотела поступить во ВГИК на мультипликатора. Мы договорились, что будем вместе разрабатывать игры, вместе жить, растить детей, и почти не расставались – а потом поняли, что «почти» ни к чему, и решили съехаться. Но денег не было. А просить их у мамы или Мишиных родителей было неловко. Мишина мама была администратором в магазине «Пятерочка», папа – таксистом, и лишних денег в семье не водилось. А моя мама больше не работала в нескольких журналах – она писала тексты для сервисов доставки еды и вела их соцсети.

И вот как-то осенью, когда пошел дождь, мы с Мишей встретились в кафе, чтобы снова обсудить квартирный вопрос. Кофейня была украшена тыквами к Хэллоуину. Овощи весело улыбались, а Миша был мрачен, как никогда.

– Ты знаешь, я тоже ненавижу осень, – сказал Миша. – Особенно День знаний – 1 сентября. Мой любимый праздник. Ееее.

– А разве в колледже так же тоскливо, как в школе?

– Да там все то же самое: тот же подъем в семь утра, та же математика, те же учителя скучные. Только ехать до него в два раза дольше.

– Зато скоро он закончится и начнется работа!

– Да какое там. Рынок переполнен. Вообще не знаю, что буду делать. Что-то депрессуха у меня, Марусь. Тоска такая. Как бы не запить тут.

Квартирный вопрос мы так и не обсудили. Я возвращалась со свидания, смотрела на осенние тучи и переживала. Миша меня тревожил, я размышляла о том, сложится ли у нас все, если он в последнее время настроен все мрачнее. А еще я много думала о том, хорошо ли сдаем ЕГЭ, поступлю ли во ВГИК и о некоторых других аббревиатурах.

Я переживала, не поссоримся ли мы с родственниками, собирая деньги на комнату, не влюбится ли Миша в наших будущих соседей – и хочу ли я вообще с ним жить, если он такой хмурый. Как и Миша, я беспокоилась о том, смогу ли я после обучения найти работу – никаких связей в мультипликации у меня не было.

Ох, о чем я только не думала – легче было перечислить вещи, которые меня не беспокоили! А еще осень пришла некстати – когда не было денег на новые ботинки – и я вечно ходила с сырыми ногами. Я уже взрослая, не хочу беспокоить маму, но не хватало мне только заболеть перед декабрьским сочинением!

В школе не было ничего радостного. Мой любимый преподаватель Виктор Сергеевич уволился и перевелся читать школьных классиков с другими детьми. Художка, к сожалению, закончилась. Я выпустилась с дипломом, но осталась с пустотой в душе. Хотя Алексей Михайлович восхищался мной и говорил, что я его лучшая ученица, из десяти работ, отправленных на конкурсы, ни одна не получила наград – а ведь самая незначительная грамота могла бы так облегчить поступление во ВГИК! Хорошо хоть с подругами продолжала общаться – они меня поддерживали – хотя о моих интересах того же не скажешь – они давно не обсуждали живопись: одна хотела поступать на менеджмент, а другая – на юрфак.

Хлюпая ботинками, я вернулась домой, положила сушиться зонтик с вангоговской «звездной ночью», который мне нравился несколько лет назад, а теперь казался претенциозным, и погладила Бодрика. «Бодрым» его теперь можно было назвать только иронично. Целыми днями он лежал на коврике. Он прихрамывал при ходьбе, несмотря на лекарства и ветеринаров. Бодрик завилял хвостом, приветствуя меня.

– Милый, я чуть позже тебя покормлю, и тогда выйдем погулять, – сказала я. – Я очень-очень устала.

Я зашла в комнату, легла на кровать, выпила колы и поняла, что сегодня уже не выйду. Я безнадежно засыпала. На кровати валялся листок бумаги. Я начертила табличку и положила под подушку. А потом провалилась в мир снов.

В мире снов было тихо. Я сидела в неосвещенной столовой и ела зачерствевший пирожок с капустой. Я заметила, что с головы до ног перебинтована. А никаких врачей поблизости не было.

Отложив пирожок, я пошла изучать заброшенную больницу. Что-то шумело, и я направилась на шум. Поднявшись на этаж выше, я увидела лифт, который открывался и закрывался, пытаясь разжевать оставленную между дверей каталку. Я отодвинула ее, зашла в лифт и нажала цифру «1».

Лифт, кряхтя, спустился, двери открылись, и я увидела Бодрика в белом халате и со шприцем в лапе.

– Да неужели, – сказал Бодрик хриплым старческим голосом.

– Что случилось? – спросила я.

– А ты не помнишь? Твой друг Миша сел за руль, и вы врезались в грузовик. Я думал, ты уже не очнешься. Ну что ж, пойдем.

Бодрик пошел к выходу из больницы, я за ним.

Скоро мы оказались на улице и направились вглубь серого спального района. Было тихо и одиноко. Пройдя по безлюдному парку, я услышала мельтешение чьих-то лап. Под увядшей сакурой бегала белочка. Она спустилась за грушей – видимо, украденной из магазина, – а потом спрятала плод в дупле дерева. Не только белочка прижилась в Москве. Мимо нас с Бодриком прошел волк, а неподалеку пробежала его сказочная спутница-лиса.

– Вот что бывает, когда мир остается без людей, – объяснил Бодрик. – Животные выбираются из лесов и обосновываются в городе.

Я вспомнила, как эта версия Бодрика когда-то приветствовала меня словами: «Вот он, гений, что изменит ход времени». Кажется, с тех пор он перестал верить в мою исключительность и видел во мне безответственного авантюриста, за которым нужно подчищать бардак.

Я бы могла еще порассуждать о Бодрике, но раздался оглушительный металлический треск. Я увидела, как перевернулась машина. За сломанным автомобилем показался огромный бурый медведь. Зверь разбил стекла, обнюхал салон в поисках съестного и разочарованно пнул машину лапой. А потом медведь заметил меня и двинул в мою сторону. Вид у него был голодный, как у моего Бодрика, настоящего, неговорящего, которого я, глупая, не покормила.

Мы с моим хриплым спутником побежали по парку, а медведь ринулся за нами. Мы скрылись в подземном переходе, но услышали, как лапы бегущего медведя тяжело отозвались под землей.

– Бодрик, это ужасно! – сказала я, когда медведь совсем удалился. – Что я наделала? Что стало с моим любимым городом? Новые времена года… я испортила то, что было проверено веками!

– Хватит ныть, – сказал Бодрик. – Расчищай бардак. У нас еще одно новое время года запланировано! «Зимнипух» называется – или что ты там изобрела на этот раз?

– Поможешь мне? Я одна не справлюсь с медведем!

– Я слишком стар для всего этого.

Бодрик присел у стены перехода, закрыл глаза и засопел.

Но не успела я отчаяться, как из метрополитеновского пендельтюра вышел Миша – взрослый, с бородой, в очках и модным рюкзаком – и бросился со мной обниматься.

– Маруся, ты вернулась! Прости, что так получилось, – я был дураком. Зачем я сел за руль?! Боже, но сейчас это не важно! Главное, что ты жива!

Я обняла Мишу. Его борода, как всегда, щекотала шею.

– Пора разобраться со всеми этими животными! – сказал Миша.

– Миша, давай не будем мучить животных! – взмолилась я. – Знаю я твое «разобраться»!

– Мучать? Ну что ты, Маруся! Мы отвезем их обратно в лес! За мной!

И мы побежали из подземного перехода. Бодрик так и остался спать у стенки – его потревожить я не решилась. Мне показалось, что он заслужил немного отдыха после всего, что он пережил благодаря моей богатой фантазии и девичьей самонадеянности.

Когда мы поднялись на поверхность, Миша достал из рюкзака кусок мяса и поманил медведя.

– Мишка, привет, – сказал Миша. – Любишь покушать, да? Это у нас, Мишек, общее. Пойди ко мне!

Медведь облизнулся и направился к моему другу. И тут я увидела, что на дороге стоит бирюзовый грузовик, который, как и Бодрик, стал завсегдатаем моих снов. Миша открыл кузов грузовика, бросил внутрь кусок мяса, а когда медведь зашел внутрь, захлопнул его. Медведь понял, что его обманули, и стал шатать грузовик, но попытки вырваться не увенчались успехом.

– Я отвезу его за город, а потом разберемся с остальными, – сказал Миша. – Скоро вернусь!

Миша сел за руль и покатил по дороге, которая все еще была загромождена оставленными где попало автомобилями. И хотя теперь мой друг управлял грузовиком, а не легковой машиной, взрослый Миша ехал куда маневреннее и увереннее.

Я вдруг заметила пушинку, летящую по воздуху. А потом еще одну. И когда я посмотрела на небо, то обнаружила, что облака превратились в серый пух и упали на землю. Я схватилась за ствол сакуры и попыталась удержаться. Напрасно – поток пуха унес меня высоко и облепил таким плотным слоем, что я перестала понимать, где нахожусь. Стало темно, но скоро появились огоньки – это стая светлячков рассекала в тумане. Один жучок на лету прожужжал: «Все будет хорошо». А другой прозвенел: «Ты справишься». Вихрь букашек кружил вокруг меня, давая свет и надежду.

Я гуляла в этом пушистом тумане и не понимала, где я. Но именно в неизвестности я почувствовала, что наконец в безопасности и толстый слой мягкого пуха защищает меня от внешнего мира. Я подумала, что здесь никто меня не достанет: ни экзаменаторы ЕГЭ, ни приемные комиссии, ни Миша, ни мама. Все остались далеко – и я наконец была наедине с самой собой. Я не знала, высоко я над землей или низко, но ощущала, что я могу лежать и никто – и я в том числе – меня не осудит за то, что я не бегу решать срочные дела.

Новое облако пуха шумно легло на землю, серая пыль понесла меня по городу. Светлячки, кружа вокруг, приговаривали: «Все будет хорошо!», «Ты справишься!», «Все будет хорошо!», «Ты справишься!» – так, что их однообразное жужжание начинало надоедать. И тут стало больно. На лету я ударилась о рекламный щит. А следующий проломила насквозь. Поток пуха, который все больше напоминал пыль, нес меня высоко над городом на невообразимой скорости. Вдалеке я увидела фары машины. «Неужели люди возвращаются с юга?» – с надеждой подумала я. Но потом поняла, что это бирюзовый грузовик Миши и я приближаюсь к нему с превышающей любые законные ограничения скоростью.

– Миша, осторожно! – крикнула я. – Я лечу!

Миша спокойно посмотрел в мою сторону и улыбнулся.

– Миша! – повторила я.

Миша выглянул из окна, подмигнул мне и сказал: «Ты справишься» – а в следующую секунду я проломила насквозь кузов грузовика, освободив медведя, и пуховый поток понес меня дальше.

Пух становился все более влажным, лип ко мне – так я поняла, что мы летим над морями и океанами, вслед за перелетными людьми. «Ты справишься!», «Все будет хорошо!» – звенели светлячки.

– С чем справлюсь?! – закричала я. – Что будет хорошо?! Что происходит?! Остановите меня-я-я!

Прямо по курсу было белое здание. Я на лету проломила стены и оказалась в помещении, похожем на нашу классную. Виктор Сергеевич, как только я влетела на урок, выронил учебник по литературе, выбежал из-за учительского стола и стал прыгать вокруг меня со словами: «Все будет хорошо! Все будет хорошо!» Мои одноклассники тоже выпрыгнули из-за парт и стали водить хоровод, крича: «Ты справишься! Ты справишься! Ты справишься!»

Не успела я вякнуть, как резкий поток пыли – уже пыли, не пуха – перенес меня дальше и заставил проломить стену в соседнюю комнату. Она была похожа на мастерскую в художке. Алексей Михайлович, потирая бороду, спокойно, как ни в чем не бывало, подошел ко мне. Он показал на стены мастерской, увешанные моими картинами, и закричал: «Ты справишься! Ты справишься!» Две подружки с художки взяли меня на руки и стали качать: «Все будет хорошо! Все будет хорошо!»

Светлячки вторили: «Все будет хорошо!» Раздался удар – очередное облако пуха свалилось на землю, и новый поток воздуха понес меня дальше. Раскачав меня на руках, подружки швырнули меня в стену. Я проломила ее и приземлилась на полу рядом с мамой. Мама набросилась на меня с криками: «Все хорошо! Все получится! Получится!» А потом к ней присоединились Алексей Михайлович, Виктор Сергеевич, одноклассники, Миша, две подруги из художки. Все окружили меня, повторяя бессмысленные лозунги, а светлячки продолжали летать надо мной и напевать: «Все будет хорошо! Все будет хорошо!» – их звон становился все невыносимее, пока не достиг оглушающей высоты, – и я проснулась.

Я вышла в коридор. Старый Бодрик спал. Я насыпала ему корма, и он лениво отворил веки. Когда он поел, я вышла погулять с ним по нашему двору.

После дождя кленовые листья ярко блестели под светом фонарей. Лужи отражали темное осеннее небо. И на секунду я поняла ее, осень. Я полюбила ее. И приняла распорядок года, который был, потому что лучше уже не придумаешь, как ни старайся.

И еще я подумала: да, не все было понятно – почти ничего. Я не знала, куда поступлю, кем буду работать, где и с кем буду жить. Но в одном я уверена: год, по крайней мере, будет идти как обычно, по распорядку – и никогда не изменится.

Я вернулась домой. Мама сидела на кухне и пила чай. Я поцеловала ее в щеку и вернулась в комнату. Я закуталась в теплое одеяло, положила Бодрика рядом и погладила его за ухом.

Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.

Настанет осень – и дождь не пойдет.