— В таком случае вам, быть может, не интересно будет слушать ее в чтении? — спросила я, несколько сконфуженная этой неожиданностью.

— О, нет, напротив! — отвечала девушка. — Это явится подготовкой к лучшему пониманию произведения.

— А я, — добавила ее миловидная соседка, совсем еще молоденькая девушка, — иду обыкновенно в библиотеку и беру на дом пьесу, которую собираюсь смотреть в театре, чтобы лучше вникнуть в ее смысл и значение.

— Хорошо также бывает перечитать пьесу и после того, как видел ее на сцене; мне это случалось, — заметила третья.

Я начала читать. Девушки слушали меня с огромным вниманием и интересом. Это ощущается обыкновенно чтецом и подымает его нервы. Вот почему я читала с большим одушевлением и так утомилась в третьем действии, что не в силах была продолжать и обратилась к одной из учениц с просьбой окончить драму.

— Я плоховато читаю, — заметила она застенчиво, но всетаки взяла от меня книгу.

Не знаю, была-ли эта скромность с ее стороны или отсутствие самоуверенности, но я положительно была поражена прелестью и выразительностью ее чтения; и если бы мне сказали, что это читает настоящая артистка, я ни минуты не усомнилась бы в этом.

Драма окончилась. Я сидела понуря голову и не смела предложить ни одного проверочного вопроса, — так ясно было для меня теперь, с кем имею я дело. Девушки тоже молчали, очевидно, под сильным впечатлением пережитой драмы. Я первая прервала молчание. Мне захотелось рассказать им, как потерпела я фиаско с этой драмой в деревне, не смотря на то, что крестьяне, слушавшие меня, были очень умные люди.

— Они не поняли „Норы“, они засудили ее, — говорила я горячо.

— Напрасно вы так думаете, Христина Даниловна, — возразила мне учтиво девушка постарше, молчавшая до тех пор. — Уверяю вас, что они поняли ее как нельзя лучше, но не могли простить ей ее поступков, вследствие присущих им предрассудков против женщины.

— А как мне хотелось, — заметила молоденькая девушка с доброй улыбкой, — чтобы они помирились и чтобы все кончилось благополучно!

— Разве это возможно, — возразила ей ее соседка более зрелого возраста, — разве можно забыть и простить такую обиду, какую нанес ей муж; разве можно помириться с таким малодушным и презренным человеком, как он?!

Разговорившись с ними по душе, я поинтересовалась узнать звание и профессию каждой из них. Все они были или крестьянки, или мещанки, или модистки, или белошвейки.

— Но вы не думайте, Христина Даниловна, — сказала одна из них, — мы хоть и простые работницы, а постоянно думаем о своем развитии. Вот и теперь, почти все из нас ходят слушать лекции профессоров при ремесленном училище.

И она назвала мне несколько знакомых имен и объяснила, какие именно предметы читают они.

— А я не могла попасть туда, — сказала молоденькая девушка с неподдельной грустью, — больше не принимают.

— А вы действуйте моим именем, — заметила я ей в утешение, — ваши профессора знают меня.

— Простите, Христина Даниловна, — сказала, вспыхнув, ее соседка, — но мы именно пробрались туда вашим именем, уверенные, что вы ничего не будете иметь против этого.

Я отвечала, что они правы.

Когда они ушли, я невольно задумалась над спором, происходившим в одном из последних заседаний нашей ком-миссии по III тому „Что читать народу?“ Одни утверждали, что за последние 10—15 лет народился новый читатель, которому должен быть посвящен III-й том; что для этого читателя мы должны заняться обозрением всей литературы и сосредоточить наше внимание на выработке для него программ по самообразованию. Другие возражали, что 10—15 лет5 совсем небольшой срок в жизни народного образования, особенно в такой стране, где оно подвигается медленно, и, не отрицая факта нарождения нового читателя, просили не забывать, что за спиной этих единиц стоят сотни тысяч неграмотного, темного люда, для которого сто́ит поработать, игнорируя те единицы, которые так или иначе достигли известного развития и способны без нашей помощи разбираться и в литературе, и в текущих вопросах современной жизни; и, наконец, утверждали, что подобная задача даже не под силу скромной учительнице, окончившей курс в средне-учебном заведении, которая сама, быть может, нуждается в программах по самообразованию, выработанных учеными людьми.

Вспоминая о своей только что разошедшейся аудитории, я думала: „вот он, этот новый читатель, чувствующий и мыслящий точно так же, как и мы сами“. И не смотря на нравственное удовольствие, только что пережитое мною от сообщества с этими симпатичными людьми, мне казалось, что им легко обойтись без нашей помощи, что они стали уже на ноги, окрепли и самостоятельно найдут правильный путь, что только их меньшая братия, неграмотная и неразвитая, вопиет о нашей помощи.