Четыре года прошло с тех пор, как я была в деревне и рассталась со своею деревенскою аудиторией. Правда, я не прерывала с нею окончательно некоторой нравственной связи: писала изредка письма; посылала книги; слышала после моей тяжкой болезни, заставившей меня ехать на воды за границу, как мои деревенские слушатели делали складчину из своих скудных заработков и служили молебен о моем выздоровлении; но всетаки, войдя четыре года спустя в знакомую хату, я чувствовала некоторое волнение при мысли, зайдут-ли ко мне мои деревенские слушатели попрежнему, после обедни, и не будут-ли чувствовать себя чужими, благодаря продолжительной разлуке. Эта душевная тревога осложнялась чувством невыразимой грусти при известии о смерти трех членов нашей „хатней семьи“. Умер Демьян, этот самородный философ, глубоко задумывавшийся над вопросами жизни, взгляды и мнения которого были для меня особенно дороги; умерла тихая Александра, носившая на себе отпечаток како-то неземной кротости, доброты и мягкости. У обоих этих людей была одна общая черта — необычайная любовь и привязанность к детям. Демьяна подкосила окончательно смерть старшей дочери, а Александра, выдавши свою любимицу далеко замуж, таяла, таяла и умерла в грусти по ней. Такова была, по крайней мере, народная молва. Савелий Чалый давно жаловался на грудь, давно не давал себе отдыха в усиленной работе на большую семью, и смерть его являлась более ожиданной. Но всетаки мне было жаль до слез всех трех и казалось, что я утратила нечто особенно ценное, незаменимое и что в нашей хате не будет больше ни прежнего оживления, ни прежней радости.
Подходя к ней, я завидела издали четырех баб. Между ними была старостиха, и это явилось моею первою радостью. Мы вошли в хату. Перед изображением плащаницы в углу теплилась уже лампадка; баба Параска хлопотала у самовара; на столе стояло блюдечко с просвирой, разделенной на мелкие частицы; дед Бруско, одетый по праздничному и сильно припомаженный деревянным маслом, сидел у печки и улыбался. Бедный дед Бруско! Он оглох в эти последние годы, и мы не услышим больше его острот по поводу прочитанного. В улыбке его попрежнему много иронии, и он точно смеется сам над трагизмом своего положения; но, кроме иронии, его прекрасное, умное лицо озарено необычайной добротой, и все животные — собаки, кошки, птицы — попрежнему ютятся около него и состоят под его покровительством. Да, глухота деда Бруска является для меня огорчительным фактом, тем не менее в хате светло и весело. Лучи яркого солнца врываются в окна сквозь густой вишняк и падают и на лики икон, и на лубочные картины, и на кусочки аляповатых обоев, приклеенных для украшения к стене, и на морщинистое, желтое, иконописное лицо бабы Параски. В хату мало-по-малу прибывает народ. Появляется величественная фигура бывшего старшины Тимофея Безинского; входит старик Емчеяко, прибывший из Троицкого; за ним идет его высокая черноглазая жена; за нею тихо и скромно, крестясь на иконы, входит баба Марья. Я не рассчитывала видеть ее: о ней мне говорили с сожалением, что она на старости лет, выходив детей и внуков, нанялась в няни на соседний рудник к инженеру, и я очень удивлена и обрадована свиданием с нею. Я иду к ней навстречу в сени и спрашиваю, что вынудило ее уйти из семьи, а она отвечает мне с кроткой улыбкой: „подати“ и добавляет, что вся семья так грустила по ней, особенно внучата, что весною она совсем было решила отойти, но инженер и его жена такие хорошие, добрые люди, так просили ее остаться до осени высмотреть ребенка, что у нее не хватило духу покинуть их. Баба Марья очень подалась или, как говорят у нас в Малороссии, „пидтопталась“ за последние годы: лицо ее сморщилось; во рту остался один зуб, и только добрые карие глаза не тронуло время и работа в наймах. Ей удалось выпроситься у господ к обедне и на чтение, и она, очевидно, была чрезвычайно счастлива этим. За нею вошел Скоморох и, чинно перекрестившись, уселся на свое обычное место; за то место рядом оставалось теперь пустым: на нем сидел обыкновенно друг его Савелий Чалый. Пришла Акулина за 7 верст; вошел на костылях Николай Безинский. Я слышала уже, что он охромел, и думала встретить жалобы, сетования и ропот, но ничего этого не было. Отозвавшись критически о невнимании докторов к серым людям и о больнице, в которой пришлось лежать ему, он перешел к другим темам с прежней веселостью и остроумием. Речь коснулась слов Государя по поводу необходимости обучения грамоте женщин в народе, и я с гордостью доложила, что в нашей деревенской школе учатся теперь 18 девочек, а Николай Безинский рассказал, как он был земским гласным и как наш бывший земский начальник К., состоявший тогда тоже в числе гласных, сказал речь о том, что девочек не следует учить грамоте, что это одно только баловство; и как он, Николай Безинский, был возмущен этим и тоже говорил речь, и как поддержали его крестьяне нашей волости. — „От як бы ёму почитати теперь ту газету!“ заметил Скоморох. — „Та вин мабуть читав“, сказал, улыбаясь, Безинский. В это время в дверях появился сапожник Кирилло. Он имел весьма сконфуженный вид. Четыре года назад, придя со мною проститься, он был пьян. Это был первый из моих слушателей, который позволил себе явиться мне на глаза в таком виде, хотя иные из них и не прочь выпить, как говорили мне стороною. Я не стала тогда разговаривать с ним, но по приезде в город написала письмо, и вот, очевидно, впечатления от этого письма не изгладились еще за четыре года. Пришлось сказать ему несколько ободряющих слов и просить садиться. За ним, точно лиса из-за кустов, появилась Марусина свекровь со своею деланной, притворной улыбочкой и с видом смирения, которого в сущности нет в ней, и еще несколько чужих баб, которым, очевидно, доставляет удовольствие присутствовать здесь в хате, хотя я сильно сомневаюсь, выносят-ли они что-либо из чтения, глядя на их туповатые лица и нерушимое молчание. Затем вошел старик Григорий, сморщенный и съежившийся, как гриб. О нем мне говорили, что он отделился от сыновей, живет в одиночку, бобылем и пьет; но на этот раз он был в совершенно приличном виде, принаряженный в свою толстую серую праздничную свиту, и скромно поместился на лавке.
Разговоры во время чаепития шли самые оживленные, точно будто не было этих четырех лет разлуки, и все мы чувствовали себя необыкновенно бодро и весело. Когда последняя чашка была опрокинута донышком вверх, на котором лежал крошечный обгрызочек сахару, крестьяне встали помолиться.
Затем я открыла толстый томик повестей и рассказов Бьернстерне-Бьернсона, и мы приступили к чтению. В последние годы я перечитала, кажется, все, что появлялось в переводе из шведских и норвежских писателей, и, так как они производили на меня глубокое впечатление, решила поделиться этими впечатлениями с моими деревенскими друзьями. Для первого раза я остановилась на двух коротеньких рассказах — „Верность“ и „Чистый флаг“. Мне было как-то боязно повергать на их суд для первого раза какое-либо длинное и сложное произведение и потерпеть фиаско. Но расчет мой оказался неверным. И когда я окончила чтение намеченных коротеньких рассказов, я вдруг почувствовала полное неудовлетворение со стороны моей серьезной аудитории: все точно ждали чего-то, и я волею-неволею прочла еще один попавшийся под руку рассказ „Загадка жизни“, и дала себе слово в следующий раз приступить к чтению длинной и сложной драмы. Между тем, произведения, прочитанные мною, были чрезвычайно милы и отмечены талантом.
Было время, когда ни один рассказ не мог обойтись без пышных фраз и эффектов; но реализм, простота и безыскусственность мало-по-малу завоевали себе права. В маленьком рассказе „Верность“ нет ни выдающихся громкими подвигами людей, ни патетических сцен, ни безнадежной любви, ни самоубийств, ничего такого, что бьет по нервам читателя. Крестьянская семья, описанная в рассказе, совсем заурядная семья, с самыми заурядными будничными интересами, но от нее веет теплотою родственных уз, и вы с интересом следите и за тем, как работает она, и за простыми, честными, бесхитростными отношениями ее членов, и за тем, как сходят с жизненной сцены старики, чтобы дать место молодым. Даже девушка, ухаживающая 16 лет сряду за больной матерью жениха, находящего, что она нужна матери, а потому нечего думать о браке и новой семье, совсем не поражает вас своим подвигом верности, — таким естественным кажется он в общем ходе вещей.
Но не всегда то, что кажется естественным в книге интеллигентному человеку, производит такое же впечатление на непосредственного читателя из народа. Правда, слушатели мои отдали должную дань и дружной симпатичной семье, и скромной героине, совершившей втихомолку подвиг верности. — „Та хоч бы еже невистка була, а то тилько заручена“ (Да хоть бы была уже невесткой, а то только засватана), говорили умиленно женщины относительно той нежности, с которою девушка ухаживала за больною. Но в итоге всетаки явилось сомнение и единодушный отзыв: „ни, у нас цёго николи не бува“! Я чувствовала себя несколько сконфуженной и начала рассказывать о том, как у немцев по-долго бывают женихом и невестой. Аудитория моя слушала меня с видимым интересом и вниманием; кто-то заметил даже: „може воно краще, прочнийши“ (может быть оно и лучше, прочнее). Но всетаки вокруг чувствовалось некоторое недоверие к совершившемуся факту, и не раз повторялось еще: „у нас цёго николи не бува“ (у нас этого никогда не бывает). Вот почему вопрос, рекомендовать ли этот рассказ для чтения народу, остался для меня открытым.
Несравненно большее впечатление произвел „Чистый флаг“. Рассказ этот рисует пред вами такую картину: 17 мая, день годовщины конституции в Норвегии, совпал с Троицыным днем, и норвежцы весело празднуют эти два торжества. В одном из этажей большого дома кружок студентов оживленно подымает бокалы и швыряет на улицу лакомства детям, идущим с флагами. В руках хозяина-студента такой же флаг, и он громко кричит с балкона на улицу: „дети! ура сегодняшнему дню!“ А рядом с богатым домом ютится бедный дом, и в самой бедной комнате этого дома сидит печально мать над умирающим ребенком. Слыша шум на улице, мальчик просит придвинуть его к окну; ему также хочется идти за ними, за этими веселыми детьми, и он слезно просит у матери дать ему такой же флаг. Видя его слезы, мать решается подняться по лестнице богатого дома и выпросить у веселого студента флаг. Пирующая компания удивлена появлением незнакомой женщины, и ей приходится рассказать в коротких словах и о цели своего посещения, и о том, что она была женою такого же беспечного студента, умершего от кутежей и товарищеских пирушек. Сердце хозяина охватывает сострадание и участие; он не только несет сам свой флаг ребенку, но предлагает сделать складчину, и шляпа его быстро наполняется монетами. Ребенок счастлив полученным флагом и тихо умирает с улыбкой на губах. Студент возвращается к веселой компании грустный и задумчивый и торжественно произносит обет, что этот бокал будет последним в его жизни и что никогда жена его не будет в положении женщины, которую только что видел он над умирающим ребенком. Тот, кто предположил бы в этом конце нежеланную тенденциозность и сухое нравоучение, жестоко ошибся бы в этом. Все в рассказе так натурально, живо, естественно, что о деланности и нравоучении не может быть и речи, а хотя обстановка рассказа не из народной среды и не из русской жизни, он глубоко трогает душу читателя из народа.
По окончании чтения среди слушателей возбужден был вопрос, что собственно помогло произойти перевороту в душе студента? Указывали и на смерть ребенка, и на неожиданное появление бедной женщины, и на то, что она тоже была женой такого же студента. „Усе до купи“ (Все вместе), подвел кто-то итог.
Рассказ „Загадка жизни“ был выслушан молча и с сосредоточенным вниманием. Очевидно, слушатели напрягали все свои силы, чтобы разгадать ее. Содержание рассказа таково. Во время кораблекрушения отважный моряк спасает молодую женщину, которая становится его женой. Они могли бы быть, вполне счастливы, но у жены есть тайна на душе, которою она не в силах поделиться с мужем. Однажды он настоятельно требует от нее разъяснения этой тайны, и тяжелая сцена кончается тем, что женщина бросается в море. Образ ее преследует мужа и он умирает с мыслью о ней.
Рассказ производит тяжелое впечатление, и перед вами невольно встает вопрос, имеет-ли право один человек настолько врываться в душу другого; но встанет-ли этот вопрос перед читателем из народа и захватит-ли его душу этот печальный рассказ, трудно решить заблаговременно. Глядя на суровые и сосредоточенные лица моих слушателей, пришлось решить его, однако, в положительном смысле. Особенно серьезно и задумчиво было лицо Тимофея Безинского; ему как-будто хотелось признаться в чем-то, но он колебался; наконец, разгладив рукою свою широкую и длинную бороду и устремив взгляд куда-то вдаль, он рассказал нам историю, от которой у меня захолонуло сердце. Это случилось 6—7 лет тому назад. Дочери его было тогда 11—12 лет. Она была цветущая, красивая, сильная девочка, любимица отца; и вот он послал ее однажды в лес собирать дрова. Подходит вечер — девочки нет, едет он за нею и находит ее без чувств на опушке леса. Когда ее привели в чувство, девочка ничего не могла рассказать толком.
— Якись чужой дядько довго, довго гнався за мною, а я швидко, швидко утикала вид йёго (Какой-то чужой человек долго, долго гнался за мною, а я скоро, скоро убегала от него), говорила она с ужасом, снова впадая в забытье. С тех пор девочка стала хиреть и таять, как свеча; теперь ей 20-й год, но она не жилец на этом свете. Возили ее в Луганск к доктору, говорит: „сердце“... — Загублена! Чого-ж йии питати, и ми з жинкою николи ни пытаемо — Бог з нею! (Загублена! Чего-ж ее расспрашивать, и мы с женою никогда не разспрашиваем — Бог с нею!) — закончил свою речь Безинский, скорбно поникнув головою. Он не провел параллели между своим рассказом и „Загадкой жизни“, но параллель была так ясна, и иностранец-шкипер, неожиданная встреча с которым привела в ужас и трепет молодую женщину в рассказе, не был-ли, „якийс чужий дядько“, который долго, долго гнался в лесу за девочкой. Ответил мне Безинский и на вопрос, следует-ли назойливо заглядывать в чужую душу, своим печальным заключением.