К тому времени, как мы вступили в Волчиндол со своим весьма странным повествованием, в нем ютились уже тридцать три хатенки с подвалами. Предание гласит, что, когда сходились они сюда, сам Злой заметался на цепи, страшно завыл. Тогда разбежались хатенки кто куда. Попрятались по углам, по оврагам. Так и остались сидеть там, куда успели добежать, охваченные смертельным страхом. Побелели все, посинели с перепугу. С тех пор так и стоят они — белые, с красно-голубой каймой. Только шапочки у них разные: у одних из тучной зеленомисской соломы, у других черепичные, из сливницкой глины. Окружают их тонкие ветви яблонь и слив. Совсем бы их можно принять за грибы в траве, если б не жили в них люди!

Люди Волчиндола вечно роются в земле. Выкорчевывают, садят, обрезают, прививают. Руки их словно приросли к мотыгам да заступам, спины согнулись под тяжестью корзин с навозом И живут они жизнью труда, полной, тягучей и тяжкой, как густое сусло. Неведома им ни зеленомисская лень, ни сливницкая подлость. В урожайные годы пируют за столами, уставленными полными мисками и чарками. В худые годы клянут того, кто насылает морозы и град, филлоксеру и грибок. Тогда целыми днями хохочет Злой, белым мелом на черной трубе ведет счет душам волчиндольцев. Но спускается вечер — и скрежещет зубами Злой, с пеной на губах выплевывает их имена, потому что в каждом доме, перебирая четки, читают люди молитвы и после каждой шепчут!

— Спаси и сохрани нас, господи, от дьявольского искушения!

— Святые Урбан и Венделин, заступитесь за нас!

Из необозримой толпы божьих угодников выбрали себе волчиндольцы для поклонения только этих двух — самых полезных. Святой Урбан отгоняет морозы и град; Венделин следит, чтоб из Зеленой Мисы не прокрался к ним свиной мор. За верную службу поставили святым две маленькие часовенки под Бараньим Лбом. Урбану повыше, Венделину пониже…

Осень. Досуга хоть отбавляй. Есть время, чтобы прогуляться от Бараньего Лба через Волчьи Куты на Оленьи Склоны, выбраться из глубокой волчиндольской впадины на блатницкие и охухловские поля — поглядеть, каков из себя мир. Со дна впадины ведет вверх глинистая дорога, проложенная по крутому откосу. Два ряда кустов сирени обрамляют ее, отгораживая десять крутых рядков виноградника Адама Ребра от алчности широко разлегшихся владений Сильвестра Болебруха. По этой-то глинистой дороге, если обуть сапоги из свиной кожи, можно выбраться к нижней части Долгой Пустоши. И там, обойдя Болебрухово царство — дом с шестью окнами по фасаду и большие надворные постройки, — свернуть на обсаженную шиповником дорожку к каштанам.

Ах, эти каштаны! Выстроились, как солдаты! Отделяют Волчиндол от остального мира… К миру спиной повернулись. Доверчиво склоняются над винородной волчиндольской расселиной, охраняют ее, словно бдительные часовые. Позади них простерлось неоглядное полотнище охухловских и блатницких полей, голых, как стол, с которого убрали хлеб и нож. А на северо-западе — не видать ничего. Пустынное, бескрайнее, ровное — ничего!

На юго-западе, на голой равнине, за лугами и конопляниками, меж которых течет ленивая Паршивая речка, видны беспорядочно разбросанные зеленомисские дома, словно кто-то высыпал их на землю из мешка. И посреди этого деревенского беспорядка воткнут приходский костел, похожий на голубятню в имении барона Иозефи. Имение это гнойной болячкой киснет у подножья пологих холмов.

А на юго-востоке, почти у самого горизонта, громоздится что-то огромное. Над этим нагромождением высится дюжина костелов и дюжина фабричных труб. С костелов к небу возносится кадильный дым христианских молитв; трубы извергают чад: коптится над огнем низменная материя. Эта коптильня земного и небесного — окружной город Сливница. Там отпускают грехи и творят их. Грехи творят богатые сливничане; каются в них — толпы, стекающиеся из окрестных деревень.

Ах, совсем другое дело Волчиндол! Там нет начальства, кроме старосты. Никто не проникнет туда взглядом. Жизнь там проста, обнажена и остра, как нож. Все сложности попадают в Волчиндол из Сливницы — в обмен на красное вино Соседняя Зеленая Миса доставляет сюда на буйных жеребцах могучих невест и охотно принимает печальные похоронные процессии волчиндольцев…

Однажды в начале нашего века в полупустую хатенку, примостившуюся в самом глухом углу Волчьих Кутов, пришли новые люди: Урбан Габджа с женой Кристиной и мальчишечкой Мареком.

Дело было в ноябре, после святого Мартина; в эту пору уже подмораживает и выпадает снежная крупка. Из Зеленой Мисы ушли они со всеми своими пожитками, а их всего-то и было (если не считать надежд на лучшую жизнь): на тачке — припасы продовольствия да узлы с одеждой, с перинами, пестрая коровенка, да еще телега с разной утварью, прикрытой несколькими охапками сена и снопом соломы.

Лошадь и телегу считать, конечно, было нельзя, — их просто наняли, и не стоит вводить в заблуждение любопытных волчиндольцев. И так они, едва только переселенцы миновали Чертову Пасть, сбежались к дороге. Сначала просто смотрели — кого это, мол, принесло, а потом узнали Габджей, о которых частенько сплетничали даже в Волчиндоле, — и лица посветлели. Громко, непривычно громко для пришельцев, которые еще не знали, что на виноградниках принято кричать во всю мочь, скликали они друг друга со склонов и холмов:

— Габджи еду-у-ут!

И вот уже Урбан и Кристина окружены толпой удивленных людей, веселых, как на свадьбе, и не успевают подавать руки и отвечать на все бесчисленные «здравствуйте!» и на все сердечные «добро пожаловать!». Пока добрались до Волчьих Кутов, — а надо сказать, что, помимо других недостатков, Волчиндол еще и растянулся предлинной змеей, — шумная толпа, которая все время росла и совсем забила и без того узкую дорогу, уже стала обращаться с новоселами примерно так, как если бы вытащила их из горящего дома.

Урбан и Кристина совсем ошалели от волнения. Он, разговорившись с мужиками, даже не заметил, когда и кто отстранил его от тачки, и только вдруг увидел, что идет свободно, а тачка громыхает по смерзшейся глине где-то уже далеко впереди, у Бараньего Лба. А у Кристины сначала взяли из рук цепочку, на которой та вела пеструю корову, а потом совсем необъяснимым образом сняли со спины Марека! Кристина так и схватилась, увидев, как молодые волчиндольские матери передают малыша с рук на руки, словно прикидывая, сколько может весить плод большой любви Кристины Святой, рожденный ею при таких запутанных обстоятельствах.

Маленький Марек, которому еще нет и двух лет, ведет себя на удивление прилично. Он уже настолько мужчина, что понимает тщетность своих надежд попасть обратно к матери. К тому же новые люди совсем не хмурые, они кажутся ему несравненно приятнее тех, к которым он привык в Зеленой Мисе.

Габджи не рассчитывали на такую встречу. За Бараньим Лбом им поднесли вина. Не выпить — значило смертельно оскорбить Филипа Райчину и Оливера Эйгледьефку и с места в карьер нажить сразу двух недругов. И Габджи покорно шагали туда, куда их вели, и делали то, чего от них хотели.

Им не дали даже оглядеть свой домик, осмотреть хоть бегло сад и двор. Кристину с Мареком забрали к себе Сливницкие — пока в доме затопят и хоть на скорую руку расставят вещи; а Урбан, увлеченный беседой с Оливером, едва осознал, что кто-то уже отпер хату и сарай, а с телеги и тачки уже снимают и вносят куда что следует. Он вошел в дом как раз тогда, когда мужчины ставили Кристинин сундук между окнами, а женщины растапливали печь. Но тут же его прогнали во двор, потому что надо было еще разостлать постель, и подмести как следует, и проветрить… Урбан побрел в сарай, а там Оливер Эйгледьефка уже вертел колесо соломорезки, а Томаш Сливницкий подавал охапки клевера. Не ждал Урбан такого радушия.

Только когда растеклась над миром ночь, молодые Габджи стряхнули с себя приятную взволнованность. Уложили в постель давно уснувшего Марека и задумались — стоит ли готовить ужин. Ходят по кухоньке, тесной и холодной, — пол в ней кирпичный, и кирпич местами искрошился, и дружно решают настелить дощатый пол. Кристина гремит горшками, осматривает плиту; и хотя она с утра ничего не ела — сама мысль об ужине претит ей. Урбан жует хлеб, привезенный из Зеленой Мисы, но без всякого аппетита. Вернувшись в теплую горницу, они повесили лампу на гвоздь в простенке, прислушались — спокойно ли спит Марек. Мимоходом решили, что покрывала для кровати с успехом заменят занавески на окнах, пока Кристина соберется вынуть свои из сундука, осмотрели все, что было в горнице и что сами привезли…

Кто-то застучал снаружи в окошко. Глухой голос крикнул:

— Отворите, добрые люди!

Вошли трое мужчин и две женщины. Они смущенно помялись в дверях, не решаясь переступить порог; но когда обменялись приветствиями, на середину горницы вышел широкоплечий здоровяк и произнес целую речь.

— Не сердитесь, молодые люди, что в ночной час пришли мы к вам. Только знаем мы — привели вас сюда добрые намерения мирно жить среди нас. Хозяин этого дома удрал от нас в Америку со всей семьей. И вы честным путем приобрели этот самый дом. Вы еще молодые и хотите работать. Что ж, придется вам маленько поднатужиться. Много вас ожидает забот и хлопот. Но мы верим — трудности все вы одолеете и заживете здесь, как в райском саду. Добро пожаловать! А мы вам желаем жить в ладу да умно хозяйствовать.

Габджи тронуты до глубины души.

А поздравители явились не с пустыми руками. Венделин Бабинский — староста Волчиндола — ставит на стол кувшин с вином. Могучий Павол Апоштол — корзиночку яблок. Старая Барбара Сливницкая принесла крынку свежего молока и три головки сыра на расписной тарелке. Жилистая Филомена Эйгледьефкова — каравай. А краснолицый Филип Райчина — копченой колбасы…

Поздно ночью, когда гости разошлись, пали друг другу в объятия молодые супруги. Только этим и можно завершить день, в течение которого они и дерзость совершили, и великое дело сделали. Молчат. Приникнув друг к дружке, мысленно подводят итог сегодняшним событиям, которые никак не укладываются в их недавние замыслы. Так стоят они возле лампы, опершись о Кристинин сундук. За окном крепчает ветер, посвистывает в голых ветвях яблонь. Подняли голову новоселы: здесь все по-иному. Даже ветер не воет, как в Зеленой Мисе, — только свистит, насвистывает песенку. Заглянули друг другу в глаза — а в них огоньки от лампы! И каждый такой огонек — очищает. Светлеют лица у Кристины и Урбана. Слетает с них все смутное и темное. И чувствуют оба: сегодня в душе их созрело что-то… что-то смелое и свободное. Они готовы к единоборству с жизнью.

Им становится хорошо на земле.