Недавно я читала курс по лидерству в мужской тюрьме. В рамках Программы тюремного образования Нью-Йоркского университета заключенные зачисляются студентами на несколько курсов в семестр, зарабатывая университетские кредиты, чтобы иметь возможность получить степень младшего специалиста. К началу курса я никогда не встречалась ни с одним заключенным и размышляла, какими же окажутся ученики. Как общество, мы помещаем в тюрьмы непропорционально больше черных и цветных мужчин, предпочитая физически изолировать их из своих сообществ. Мне казалось, что заключенные – стопроцентно «другие». Так что по дороге на первое занятие мне было трудно избежать явных и неявных предубеждений о черных и цветных заключенных.

Хочу отметить, мне действительно хотелось помочь. Я верила, что преступники заслуживают наказания, но также хотела, чтобы они возвращались в социум менее сломленными, чем были (а не более). Все, что я читала о массовых арестах и заключениях, подтверждало, что шансы были как раз на другой исход. Мне хотелось стать частью реабилитационной программы, не вписанной в систему.

Мною руководило благое намерение помочь – и очень глубокое «отделение». Я хотела стать профессором-спасателем, выручив тех, кто сбился с пути. Я просто излучала сочувствие к невиновным или обвиненным чрезмерно мужчинам, оказавшимся в ловушке массовых заключений.

Поскольку поездка в тюрьму, расположенную в сельской местности, далеко от основных жилых районов, предстояла долгая, я задалась целью преодолеть «обезличивание» своих учеников. И для начала узнала их имена. Это необычно для тюрьмы, где людей обычно отличают по номерам. С именами мне стало намного легче узнавать их как личностей. Это напомнило мне историю Сары и Гиты, которым произношение имени помогло преодолеть отчужденность и открыло путь к плодотворному сотрудничеству.

Узнавая учеников, я начала понимать, насколько «нормальными» они были. Я беру это слово в кавычки, потому что стыдно признать: именно это определение чаще всего приходило мне в голову. Кто-то из них был серьезен, кто-то легкомыслен. Одни были разговорчивы, другие молчаливы. Они отличались друг от друга ровно так же, как остальные мои студенты. Они были менее образованной, но более любознательной версией моих студентов из MBA. От последних я никогда не жду, что они окажутся похожи друг на друга. Напротив, что каждый привнесет собственный опыт и точку зрения, ищу эти различия. И тем не менее всегда остаюсь восхищена тем, как с каждым из студентов обнаруживается что-то общее, что смешит нас обоих или напоминает мне меня же или общий опыт. С учениками-заключенными все происходило точно так же. И факт, что меня это удивило, показывает, насколько я «обезличила» их.

Я увидела себя в каждом из них, неважно, кем они были или почему оказались здесь. Один рассказал, как полезно было узнать об «эмоциональном интеллекте», – словно название сделало явление более реальным. Мне знакомо это волнение обучения. Чувство ясности, когда узнаешь название чего-то, что даже не считал «явлением». Другой ученик связал лидерские способности, которые мы развивали на курсе с ролью отца. Я сама часто полагаюсь (или должна бы полагаться) на лидерство в роли матери. Мне определенно была близка его борьба. Один из самых взрослых учеников увидел себя в злополучном главном герое тематического исследования. Как и я. Еще один заплакал, разыгрывая трудный разговор с бывшей. Я тоже плакала. Меня буквально шокировало, что после «разот деления» у меня оказалось столько же общего с учениками-заключенными, как и со студентами MBA.