Хотя испанцев, бежавших из страны через французскую границу, отправили в концлагеря, где царила антисанитария, им еще повезло. После оккупации Каталонии последним путем для бегства оставалось средиземноморское побережье. 27 марта 1939 года, когда Республика рушилась под натиском националистов, не встречающих сопротивления, полковник Касадо вместе с некоторыми коллегами из своей Хунты обороны и их штабом выехал в Валенсию. Там он заявил, что Франко дал ему гарантии, что никаких препятствий для эвакуации чиниться не будет и что там будет достаточно испанских кораблей для переправки примерно 10 000 беженцев. Лицемерный Касадо сообщил международным агентствам, что все доступные корабли должны идти в Аликанте – порт, наиболее удаленный от линии фронта. Соответственно, вечером 28 марта республиканские активисты и офицеры армии, которым грозила самая большая опасность расправы от рук националистов, отправились в Аликанте. Однако Касадо решил поехать в Гандию, расположенную на полпути между Валенсией и Аликанте. Выбор Гандии в качестве пункта назначения мог бы показаться странным, если бы его и других членов его Хунты не ожидал там заранее подготовленный британцами спасительный выход. Испанское посольство в Лондоне сообщило Министерству иностранных дел, что Франко закроет глаза на отъезд Касадо. Гандия была уже захвачена фалангистами. Однако, поскольку Франко одобрил побег Касадо, они не только не воспрепятствовали ему, но и отправили ему прохладительные напитки, пока он ожидал посадки на британский эсминец HMS Galatea.

Ветеран же и лидер социалистического движения Хулиан Бестейро решил, что его долг – остаться с народом Мадрида: он тщетно надеялся, что сумеет как-то усмирить мстительность националистов. Его бросили за решетку, и он умер в грязной тюрьме в Кармоне. Коммунистов, которых Хунта обороны Касадо оставила в мадридских тюрьмах, расстреляли, когда Франко вошел в Мадрид. Между тем попытки организовать массовую эвакуацию оказались безуспешными. Беженцы собирались в средиземноморских портах, и лишь небольшой их горстке удалось избежать концлагерей, куда их отправляли прибывавшие националисты. Даже тем, кто перебрался за рубеж, вовсе не была гарантирована безопасность. Хулиан Сугасагойтия, Луис Компанис и Хуан Пейро были схвачены гестапо во Франции, переданы Франко и расстреляны. Ларго Кабальеро провел четыре года в немецком концлагере Маутхаузен и умер вскоре после освобождения. Негрин, Прието и другие лидеры республиканцев, бежавшие в Мексику, провели остаток жизни в бесплодной полемике об ответственности за поражение Республики. Мануэль Асанья умер в Монтобане 3 ноября 1940 года.

С 1939 года и до самой смерти Франко Испанией управляли так, будто страну оккупировала победоносная иностранная армия. Подготовка, размещение и структура испанской армии были такими, словно ее целью было сражаться против местного населения, а не против внешнего врага. Это полностью соответствовало позиции каудильо, высказанной в 1937 году, о том, что он вел «пограничную войну». Когда Чиано вернулся в Италию после своего десятидневного визита в Испанию летом 1939 года, он написал для Муссолини длинный отчет. Этот отчет был гораздо менее критическим, чем замечания частного характера, процитированные в предыдущей главе, но все же Чиано упоминал, что в Мадриде ежедневно проводилось от 200 до 250 казней, в Барселоне – 150 и в Севилье – 80. В мае 1939 года Manchester Guardian утверждала, что в Барселоне расстреливали по триста человек в неделю. Британский консул в Мадриде сообщал, что к июню в городе насчитывалось 30 000 политических заключенных и что двенадцать трибуналов разбирали их дела с захватывающей дух скоростью. В ходе разбирательств, длившихся буквально минуты, обвинители неизменно требовали смертной казни, и именно таким зачастую и оказывался приговор. Согласно консервативным подсчетам источников в британском консульстве, за первые пять месяцев после войны было расстреляно 10 000 человек. Убийства продолжались и в 1940-е годы. В ноябре 1939 года факельное шествие сопровождало перемещение останков Хосе Антонио Примо де Риверы из Аликанте в монастырь Эскориал. По пути фалангисты нападали на тюрьмы, а заключенных-республиканцев линчевали. Военные власти жаловались, что в тюрьмы были превращены 70% казарм и армейские части приходилось размещать в палатках. Более 400 000 испанцев, включая женщин, детей, стариков и людей с психофизическими особенностями, а также раненых и искалеченных солдат, были вынуждены столкнуться с ужасами жизни на чужбине.

В гражданской войне победила правая коалиция, возникшая в ответ на реформистский вызов Второй Республики. Франко редко упускал возможность похвастаться тем, что он уничтожил наследие Просвещения, Французской революции и других символов современности. И в самом деле, прочность франкистских связей со старым порядком привела к тому, что Вторая Республика стала в истории Испании не более чем передышкой. Во время этой паузы была предпринята атака на существующий баланс социальной и экономической власти. Защитный ответ правых оказался двояким – насильственным, или «катастрофистским», и легалистским, или «акциденталистским». В первые годы Республики насилие катастрофистов имело мало шансов на успех. Действительно, самое впечатляющее поражение катастрофистов – неудавшийся военный переворот генерала Санхурхо – лишь подтвердило мудрость «акциденталистского» подхода, при котором олигархические интересы удовлетворялись легалистскими средствами СЭДА. Однако успех Хиля Роблеса в создании массовой партии, использовании парламента для блокирования реформ и победе на выборах 1933 года привел социалистов в отчаяние. Их оптимистичный реформизм стал жестче и превратился в агрессивный революционизм.

Произошедшее в октябре 1934 года восстание свидетельствовало о готовности левых противостоять легальному установлению авторитарного корпоративного государства. Репрессии, последовавшие за октябрем, объединили левых и проложили путь к победе Народного фронта на выборах 1936 года. Правые быстро осознали невозможность защиты традиционных структур законными средствами. При несомненной решимости сил рабочего класса осуществить значительные реформы и твердом стремлении олигархии противостоять им, провал легалистской тактики Хиля Роблеса мог привести только к возрождению «катастрофизма» и попытке установить корпоративное государство насильственными методами. Эта попытка, то есть военные действия националистов, увенчалась успехом. Первейшими целями нового режима были сохранение существующей структуры земельной собственности и строгий контроль над недавно побежденным рабочим классом. Выполнялись эти задачи за счет масштабной системы политической и военной бюрократии, подчинявшейся режиму Франко.

Зарплаты были урезаны, забастовки рассматривались как саботаж и карались длительными тюремными сроками. НКТ и ВСТ были уничтожены, их фонды, печатные станки и прочая собственность подверглись конфискации в пользу государства и «Фаланги». Перемещения и рынок поиска работы были взяты под контроль благодаря системе пропусков и сертификатов политической и религиозной благонадежности. Это привело к тому, что побежденные республиканцы, которым удалось избежать тюрьмы, фактически превратились в граждан второго сорта. Режим Франко был особенно привержен сохранению социальной структуры в сельской местности – то, чему угрожала Республика. В среде мелких землевладельцев севера это удалось относительно легко, учитывая их социальный и религиозный консерватизм. Однако на юге режим столкнулся с проблемой поддержания социальной системы, которая вызывала ярость и агрессию безземельных батраков. Задача была решена благодаря созданию ряда учреждений, которые заставляли сельских тружеников возделывать землю в условиях, еще более бесчеловечных, чем те, которые существовали до 1931 года. Притом что какая-либо подстраховка в виде социального обеспечения отсутствовала, не работать означало голодать. В 1951 году заработная плата все еще составляла всего 60% от уровня 1936 года. Гражданская гвардия и вооруженные охранники, или гуардас хурадос, нанятые латифундистами, бдительно несли дозор, чтобы уберечь поместья от воровства со стороны голодных крестьян. Фалангистская корпорация «Братства земледельцев и скотоводов» (Эрмандадес де Лабрадорес и Ганадерос) зиждилась на мифе о том, что у рабочих и землевладельцев якобы существуют общие, «братские» интересы. Подобного рода обман лежал и в основе репрессивной системы промышленных трудовых отношений.

В действительности за риторикой национального и социального единства вплоть до смерти Франко скрывались всевозможные попытки сохранить разделение испанцев на победителей и побежденных. Теоретически можно было бы ожидать, что «Фаланга» как фашистская организация попытается интегрировать в общую структуру режима рабочий класс. Однако после войны, в которой они одержали победу, правящие классы не особо в этом нуждались. Фалангистские бюрократы все еще продолжали на словах обличать капиталистов, но их речи звучали все фальшивее. Они исправно служили своим хозяевам, контролируя городской рабочий класс в корпоративных синдикатах – и загоняя крестьян в сельские «Эрмандады». Антиолигархическим аспектам нацистских и фашистских режимов в Испании Франко места не нашлось. Послевоенное государство оставалось инструментом традиционной олигархии. Фалангистские бюрократы сами открыто признавали классовый характер нового режима. Хосе Мария Арейльса заявлял, что государство защищает капитал как от внутренних, так и от внешних агрессоров. В конце 1950-х годов глава «Фаланги» Хосе Солис признал, что, «когда мы говорим о преобразованиях или реформах в сельской местности, это не значит, что мы намерены навредить нынешним владельцам». Пустословие фалангистской революционной риторики было настолько очевидным, что она заставила некоторых последователей Хосе Антонио Примо де Риверы устыдиться – и робко выступить против режима. Они создали ручную диссидентскую «Фалангу», посвященную воплощению его наследия.

Франкизм был лишь последней в ряду военных попыток воспрепятствовать социальному прогрессу в Испании. Однако, в отличие от своих предшественников, он служил не только испанской олигархии, но и международному капитализму. Логичным следующим этапом в отношениях Испании и западных демократий – после их отказа в помощи Республике во время гражданской войны – стала слабая реакция зарубежных держав на действия Франко после 1945 года. Такая международная политика подразумевала признание того, что военная диктатура способна защищать экономические интересы иностранных инвесторов гораздо лучше, чем демократическая Республика. Однако по иронии судьбы такого рода двойная защита интересов испанских и иностранных капиталистов в конце концов заложила основы для окончательной демократизации Испании. Те усилия, которые прилагал франкизм, дабы повернуть время вспять, непреднамеренно создали социальные и экономические условия, необходимые для окончательного перехода режима к демократии.

Репрессивные трудовые отношения, установившиеся в 1940-х и 1950-х годах, способствовали росту прибылей и накоплению местного капитала. Наряду с хваленым антикоммунизмом Франко это также помогло превращению Испании в страну, привлекательную для иностранных инвесторов. В страну хлынул иностранный капитал. В годы бума европейского капитализма туристы устремлялись на юг, а испанские рабочие-мигранты – на север, откуда они отправляли домой заработанное в иностранной валюте. Постепенно в устаревшей политической «смирительной рубашке» франкистской Испании начало прорастать новое, динамичное, современное общество. История Испании зашла на новый виток, когда политическая структура снова оказалась в противофазе с социальной и экономической реальностью. К началу энергетического кризиса 1970-х годов многие сторонники Франко стали задаваться вопросом, не требуется ли для их собственного выживания каким-то образом приспособиться к силам демократической оппозиции.

Диктатор сам создал сложную систему законов и институтов, призванную гарантировать выживание его режима в течение еще долгого времени после его смерти. Согласно одному из этих законов, Закону о наследовании поста главы государства от 1947 года, он оставил себе прерогативу выбора собственного преемника-короля. В 1969 года Франко выбрал принца Хуана Карлоса де Бурбона, внука Альфонсо XIII, – молодого человека, которого с 1948 года обучали «принципам режима». В своем новогоднем обращении 30 декабря 1969 года каудильо уверенно заявил, что «все схвачено, и схвачено надежно». Однако он ошибался. Принц осознал, что его собственное выживание зависит от того, будет ли он «королем всех испанцев», а не только франкистов, и что большая часть населения желает возвращения к демократии, уничтоженной в 1939 году. К 1977 году, всего через два года после смерти Франко, худшие кошмары каудильо начали сбываться. Опираясь на подавляющее большинство голосов правых и левых, выступивших единодушно, король Хуан Карлос возглавил процесс, в ходе которого наиболее прогрессивные элементы франкистской элиты и умеренное большинство демократической оппозиции приступили к совместной работе – ради создания демократии для всех испанцев. Взлелеянное франкистами разделение на победителей и побежденных обессмыслилось. Пять лет спустя к власти в Мадриде пришли социалисты.

В основе всего этого процесса лежала отчаянная решимость никогда больше не допускать кровавой гражданской войны или репрессивной диктатуры. Именно это стремление к иному будущему привело к принятию в начале 1977 года закона об амнистии, который фактически гарантировал безнаказанность тем, кто был ответственен за нарушения прав человека во время диктатуры. На этом и строился так называемый пакт о забвении. Однако политическое решение не ворошить прошлое не помешало желанию народа узнать больше о гражданской войне и последовавших за ней репрессиях. Его следствием стал поток книг, документальных телефильмов и публичных мероприятий, где испанский конфликт разыгрывается снова, на этот раз в виде войны слов.