Случайное знакомство с продавцом газет перешло в крепкую дружбу. Сенька Куприянов — так звали его — пришел как-то к Грошику и попросил его вызвать «мальчика, который при ресторане».

— Слушай, — зашептал Сенька, едва только Артемка вышел к нему. — Дело у меня к тебе — во! Давай я буду газету приносить, а ты господам своим в ресторане продавай. Они много дадут. Выручку разделим напополам. Согласен?

Артемка подумал и согласился. Уже через неделю они подсчитали чистую прибыль — пять рублей двадцать три копейки! Сенька размечтался, что он купит сапоги, но тут же со вздохом отказался от своего плана:

— Ничего не выйдет. Сестренка у меня больная. В сиротской больнице лежит.

— А родители твои где?

— Отца в японскую войну убили, а мать потом умерла. Отравилась.

Артемка, глядя на его помрачневшее лицо, неожиданно сказал:

— Мои возьми.

— Что?

— Ничего. Мои, говорю, деньги возьми. Пятки у тебя казенные, что ли?..

Сенька был растроган предложением, но вначале артачился. Пришлось Артемке доказывать, что он сыт, одет и обут. Мелитина обещала деньги платить.

— Так что бери и не сомневайся!

* * *

Лето 1914 года было на исходе. Стояли последние жаркие дни. На реке было полно купающихся. Первого августа Сенька появился с газетами раньше обычного. Его пронзительный голос разносил по тихим городским улицам грозную весть:

— Всеобщая мобилизация! Кайзер объявил войну!.. Долг каждого русского — защищать веру, царя и отечество!

Потревоженный город зашумел, заволновался. Стон и плач стоял у мобилизационных пунктов. Разгул в ресторане стал бесшабашнее. Пили со злостью, орали песни, били посуду.

На улицах начали появляться патриотические манифестации — так называли организованные чаще всего полицией шествия с царскими портретами и иконами. Торговцы и приказчики, городское хулиганье, переодетые городовые и полицейские агенты набрасывались на прохожих, которые не снимали шапок перед иконами, не присоединялись к шествию и не выражали восторга при выкриках толпы в честь царя. Буйная толпа зверела и пьянела, больше чем от водки, от сознания собственной безнаказанности.

Полк, расквартированный в городе, был отправлен на фронт. Гостей в ресторане становилось все меньше. Мелитина закрыла убыточное заведение и уехала в деревню.

На прощанье разговор с Артемкой был короткий:

— Ты уже не маленький — поди, пятнадцатый пошел. Не пропадешь. А это тебе на первую пору...

«Пять рублей, — сосчитав деньги, подумал Артемка, — не ахти как много. Меньше, чем задолжала мне... Но на первое время и они пригодятся».

Артемка перебрался к Сеньке в подвал. Днем они продавали газеты, вечерами ловили на реке бревна и сбывали горожанам, — выручка шла в общий котел. К счастью, в тот год осень выдалась жаркая, даже старики божились, что такой жарищи в этих местах никогда не случалось. Но зимой стены подвала отсырели. Влагой пропитались раскрашенные картинки: на них бородатый генерал на коне и лихой казак, чубатый и улыбающийся, с нанизанными на пику немцами; мужичок-солдатик на коленях за колючей проволокой, над ним видение — богоматерь с младенцем. А под картинкой строки:

Артемку поначалу рассмешило: «Пусть гимн душа поет», но Сенька неожиданно обиделся:

— Чего смеешься-то?

— Да так. Чудно как-то.

— Сопляк ты, не понимаешь — вот и смеешься...

По ночам Сенька выкрикивал во сне: «Эскадрон, заходи-и-и! Шашки — к бою!» И, конечно же, это он, Сенька, придумал убежать на фронт, стать разведчиком или, на худой конец, проситься в кавалерию, хотя верхом на лошади никогда не сидел. Он говорил об этом серьезно и сильно волновался.

— Давай попросимся в эшелон. Каждый день поезда идут. В один не попадем — в другой залезем. Не может быть, чтобы не взяли. Если надо, наврем — скажем, нам уже шестнадцать, а? — при этом Сенька делал такие просящие глаза, будто от Артемки зависело, взять его в воинский эшелон или нет.

Все это было заманчиво и в то же время пугало своей неизвестностью. Сенька притаскивал откуда-то журналы и, захлебываясь, читал другу описания подвигов, совершаемых почти без жертв и без особых усилий. Сообщениями о подвигах пестрели все газеты. «Крупное поражение австро-венгерских войск», «Русские прорвали Юго-Западный фронт», «450 тысяч пленных», «Петроград празднует победы русского оружия!» — под такими заголовками печатались последние новости.

А в Вологде было тихо и скучно. На улицах в пыли валялись разомлевшие от жары куры. По воскресеньям назойливо звонили колокола соборной церкви, созывая прихожан.

Как-то утром Сенька молча достал мешочек, в котором хранились медяки. Пересчитал деньги.

— Вставай. Хватит киснуть. Пошли за сухарями на дорогу.

На следующий день Сенька и Артемка пришли на платформу, где останавливались воинские эшелоны. В ожидании прибытия очередного поезда ребята присели у насыпи. Из холщового мешка Сенька достал пачку папирос «Цыганочка», и друзья закурили. Курильщики они были начинающие: все время кашляли и вытирали слезы рукавом.

Артемка вынул из мешка большой черный сухарь и, подавая его Сеньке, проговорил:

— На, погрызи. — И, вздохнув, добавил: — Может, сегодня не будет эшелона...

— Будет, — уверенно ответил Сенька, с усилием разгрызая черный сухарь. — Верный человек сказал. Будет.

В самом деле, вскоре на платформе началось оживление. Из солдатской кухни, находившейся невдалеке в тесовом бараке, аппетитно потянуло запахом щей. На нескольких телегах привезли буханки еще теплого солдатского хлеба и фанерные ящики с белыми этикетками, на которых крупными буквами было написано: «Махорка».

По платформе то и дело пробегали офицеры.

— Вот прапорщик! — определял по погонам Сенька. — А это подпоручик.

Медленно и важно прошел жандарм, на ходу расчесывая щеточкой рыжие усы. Он внимательно оглядел платформу, зло накричал на рабочих в промасленной одежде и с молотками в руках — это были осмотрщики вагонов.

Рабочие что-то резко ответили жандарму, и тот стал кричать на них еще громче.

Сенька и Артемка замерли от страха, когда увидели, что жандарм направляется к ним. Подойдя к самому краю платформы и глядя вниз на перепуганных ребят, жандарм заорал:

— Вы чего здесь делаете? Марш отсюда!.. Шморгунцы...

Подхватив узелки, мальчишки бросились бежать. За углом будки, где стояли котлы для кипятка, они остановились. Сенька, погрозив кулаком в сторону жандарма, прошипел:

— Лягавый! На фронт бы тебя, краснорожего...

— Как бы не так. Пойдет он... На фронт едем, а то бы я ему... — разошелся и Артемка.

— А ну его... Значит, так условимся, — сказал Сенька. — Каждый по отдельности в теплушку будем проситься. Обоих вместе они не возьмут, да опять и на жандарма нарваться можно. Ты валяй с этого конца, а я пойду с другого. Ну, прощай...

И друзья разошлись в разные стороны.

Вскоре, обдавая платформу облаками пара, подошел воинский эшелон. Он еще не остановился, а солдаты уже спрыгивали на ходу; в руках у них были ведра, котелки.

Платформа сразу ожила, она стала похожа на большой развороченный муравейник, а солдаты, тащившие в свои теплушки хлеб и кипяток, — на громадных зеленых муравьев.

Сизый махорочный дым стлался над головами шумевшей серо-зеленой толпы. Слышались незлобивая ругань, смех. В одной из теплушек заливалась гармоника, в другой раздавалась залихватская песня:

За порядком следили фельдфебели и унтер-офицеры. Важный как индюк расхаживал взад и вперед все тот же жандарм.

Сенька действовал решительно. Заметив, что в последней теплушке не осталось ни одного солдата — все они на вольном воздухе под ближайшим пригорком хлебали из бачков щи, — Сенька забрался в вагон и юркнул под нижние нары. Его сразу же охватил удушливый запах карболки и солдатских портянок. Но что там какие-то запахи! Пройдет еще немного времени, паровоз даст свисток — и прощай, скучная, неприютная Вологда, прощай, сырой и холодный подвал. Сеньку тревожило только одно: удалось ли и Артемке устроиться в какой-нибудь теплушке?

Нет, Артемке не удалось.

Он ходил от вагона к вагону и простодушно просился у солдат, у фельдфебелей, чтобы его взяли на фронт. Уже подходя к последней теплушке, он заявил, отчаявшись, что хочет воевать за веру, царя и отечество. Один из солдат насмешливо крикнул:

— Ай да вояка! В котомке-то у тебя соски, что ли?

— Зачем соски! — обиделся Артемка. — Сухари там.

— Ишь ты, — с той же насмешкой продолжал солдат, — молоко на губах не обсохло, а туда же — на фронт...

Солдат вытащил из кармана кисет с махоркой и корявым, негнущимся пальцем долго крутил «козью ножку», а потом, сдув с ладони табачную пыль, с наслаждением затянувшись, добавил:

— Тебе бы еще у матки титьку сосать.

Вся теплушка громко засмеялась.

— Сопляк ты! Цуцик! Вояка! Драть, верно, тебя некому. Ишь ты, за веру, царя и отечество... — Солдат расхохотался, разглядывая унылую фигуру мальчишки-добровольца. Он смеялся долго, казалось, что он вот-вот лопнет от смеха.

— Мне на фронт. Или голова в кустах, или грудь в крестах! — вспомнив Сеньку, выкрикнул Артемка.

Лицо солдата стало серьезным, и он, свирепо посмотрев на Артемку, сказал:

— Дура! Без тебя у царя-батюшки пушечного мяса хватает.

Мальчишка вдруг почувствовал, как кто-то больно взял его за ухо. Подняв глаза, он увидел рыжеусого жандарма, который, не выпуская его уха, злобно смотрел на солдата.

— Фамилия?! — заорал жандарм. Но в это время раздался третий удар вокзального колокола, свистнул паровоз, лязгнули буфера и эшелон тронулся...

В служебной комнате, развалившись в кресле, жандарм приказал обыскать Артемку.

— Для чего его обыскивать-то... — начал было стражник.

— Молчать! — оборвал его жандарм. — Обыскивай! На той неделе такой же шкет листовки в эшелон забросил. А меня начальство распекало. Обыскать, говорю!

Вскоре на столе лежали: складной ножик, деревянная ложка, цветная литография о подвиге Козьмы Крючкова, несколько медных с орлами пуговиц и солдатская кокарда.

— Всё? — громко спросил жандарм.

Артемку еще мало интересовало происходящее в комнате. Он поминутно бросал взгляды на окно и на дверь, ждал, что вот-вот появится огненно-рыжая Сенькина голова... Поняв наконец бесполезность допроса, жандарм выгнал мальчишку на улицу.

Долго бродил Артемка по перрону вокзала, по железнодорожным путям, но друга нигде не было. Конечно, он уехал на фронт.

Во всех своих неудачах Артемка винил только жандарма, жестоко отодравшего его за ухо, и стал лихорадочно придумывать план мести.

Он вспомнил слова этого мучителя о листовках.

Что такое листовки, он знал и даже одну, случайно забытую в ресторане филером Косым, прочитал. В ней было написано, что война народу не нужна.

Еще тогда он спросил у Мишки, кто составляет такие листовки. «Враги царя и отечества», — ответил тот, едва не прибив его: не суйся, мол, не в свое дело.

Так и не заснул в эту ночь Артемка, — он решил непременно разыскать тех, кто принес ему весточку от отца. Он попросит дать ему побольше листовок и назло жандарму разбросает их среди солдат...