Артем снял со станка готовую шестерню, внимательно осмотрел нарезанные зубья и стал закреплять другую деталь для обработки. В это время к инструментальному ящику подошел Лапшин. Он долго перебирал там фрезы, изредка поглядывая в сторону Клевцова из-под лохматых бровей. Найдя нужный инструмент, он вытер концами руки и подошел к своему ученику.

— Вот что, милок. Собери-ка сегодня к шести свою сотню. Выстрой на набережной. Приказано выступать. Понял?

Артем от волнения не мог произнести слова. Пришлось остановить станок. Все последние дни он ждал этого момента, его ждали все красногвардейцы. События нарастали стремительно, ходили слухи о том, что готовится восстание...

— А куда мы пойдем? — спросил он Лапшина. Тот, конечно, должен был это знать: ведь недаром старик возглавлял красногвардейский отряд завода.

— К Смольному. А дальше... — Лапшин развел руками.

К шести часам вечера сотня была выстроена. Рядом, по всей набережной, примыкавшей к заводу, собирались, готовились выступить и другие подразделения отряда. Артем проверил у своих людей оружие, после этого выдал всем запасные обоймы патронов... Было холодно, дул сырой, осенний ветер, и красногвардейцы, ожидая приказа выступать, топтались на месте, толкали друг друга плечами, желая согреться.

Наконец подошел Лапшин и повел выстроенный отряд к Литейному мосту...

Пройдя Шпалерную улицу, красногвардейцы вышли на площадь. С каждым шагом все явственнее доносилось до них беспокойное, тревожное дыхание Смольного... К штабу революции группами и в одиночку торопливым шагом направлялись люди, многие из них были вооружены. Со стороны Суворовского проспекта мчались грузовики. Навстречу им от Смольного на полной скорости ехали машины с рабочими, вооруженными винтовками, связные на велосипедах.

Ворота в ограде у Смольного были широко распахнуты, и красногвардейцы, пройдя мимо установленного в стороне пулемета, вошли во двор. Здесь было многолюдно и шумно. Повсюду стояли автомашины, готовые в любой момент сорваться и ехать по заданию; на широкой лестнице перед входом сидели и стояли группы людей, чего-то ожидая.

Лапшин повел отряд в левый конец двора. Здесь он распустил его, предупредив командиров, чтобы ждали распоряжений, а сам направился в Смольный.

Уже начало темнеть. Все так же порывами дул пронизывающий ветер, заставлявший людей искать укрытия.

— Ребята, давайте разложим костер! — предложил кто-то из красногвардейцев.

Сразу откликнулись голоса:

— Давайте! А то замерзнем.

— А удобно ли?

— А дрова где возьмешь?

Кто-то крикнул звонко:

— Айда на Неву! Там плах сколько хочешь!

Несколько человек побежали за дровами.

Скоро из метровых плах, притащенных с берега Невы, во дворе был сложен большой костер. Он разгорелся не сразу. Но старания людей и ветер сделали свое дело, и, почадив, костер затрещал, выбросив в воздух языки пламени.

Красногвардейцы повеселели, обступили огонь, разгоравшийся все сильнее. Вокруг стало тепло и светло. Словно притягиваемые магнитом, к костру подходили люди из разных концов двора, чтобы, насладившись минутным теплом и светом, торопливо отойти и продолжать свои неотложные дела.

Артем, присев на корточки, наблюдал за веселой пляской огня, когда на его плечо опустилась чья-то сильная рука. Он обернулся. Перед ним стоял его давнишний знакомый, балтийский матрос, с которым он познакомился во время июльской демонстрации. Бескозырка его была сдвинута на затылок, волосы от ветра спутались и торчали во все стороны.

— И ты здесь, гегемон!

Артем встал, протянул руку:

— Здравствуй, Иван Постойко!

— Вижу, не забыл меня... Нашелся твой дружок?

Артем помрачнел:

— Погиб он тогда. Под пулеметом.

Матрос застыл на мгновение, словно оглушенный ударом, потом разразился бранью. Угрожающе тряхнув кулаком в сторону города, сказал сквозь сжатые зубы:

— Ну, держись, временные! Сегодня мы вам за все отплатим!

Помолчав, Артем спросил у матроса:

— Я ждал тебя. Ты чего же не пришел на завод?

— В Кронштадте был, дела...

— Приходи.

— Вот прикончим Керенского с буржуйской шатией — приду. Обязательно... Ну, давай твои пять.

Иван Постойко схватил протянутую руку и неожиданно для Артема притянул его к себе и обнял.

— Живы будем — не помрем! Лупи буржуев, Клевцов!

Он побежал к воротам, где строился сводный отряд матросов.

Лапшин сбежал с лестницы и быстрым шагом направился к костру. Здесь его сразу окружили красногвардейцы.

— Пудов, Клевцов — ко мне! — крикнул командир отряда.

Артем протиснулся вперед, поближе к старому рабочему. Красногвардейцы, расступаясь, пропустили своих командиров внутрь круга.

— Вот что, ребята, — Лапшин говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. — Сейчас я был у Подвойского, получил приказ... Наступили важные дни. Сегодня и завтра решается судьба революции. В такое время каждый должен быть, как штык, — готов на все. Слушайте приказ. Ты, Пудов, со своей сотней идешь занимать Балтийский вокзал — там уже есть наши люди, тебе все объяснят на месте. Ты, Клевцов, занимаешь Литейный мост. Есть сведения, что юнкера хотят его развести. Я с остальными людьми иду на Главный почтамт. Всё. Действуйте.

Круг красногвардейцев мгновенно распался. Люди стали строиться по сотням, готовясь немедленно выступить.

Артем повел свое подразделение к Литейному мосту. И поспел вовремя. Еще с набережной красногвардейцы увидели метавшихся по мосту людей; до них донеслись женские истошные крики, одиночные выстрелы.

— За мной!

Артем побежал во весь дух.

Взбежав на мост, красногвардейцы увидели юнкеров, которые возились у разводных механизмов. Им мешали выполнить свое преступное дело работницы с Выборгской стороны. Они хватали юнцов, одетых в темные шинели, за рукава, толкали в спины, били по головам, оттаскивая их от механизмов. Юнкера отбивались, хватались за оружие, грозясь открыть огонь. Некоторые стреляли в воздух.

Красногвардейцы принялись разоружать юнкеров; те не оказали серьезного сопротивления, а многие побросали оружие и убежали. Женщины провожали их язвительными насмешками, угрозами, показывали кулаки.

— Спасибо, гвардейцы, вовремя поспели, — благодарили они посланцев Смольного.

— Не за что, бабоньки! — отвечали им. — Это вам спасибо, не испугались юнкерья... Мост нам отдавать никак невозможно.

Артем расставил посты с обеих сторон моста и у будок с механизмами. Теперь надо было ждать указаний.

С Невы дул сильный ветер, было холодно. Откуда-то с территории Петропавловской крепости вырвался луч прожектора, он полоснул по низким тучам, затем по воде, уперся прямо в мост и вскоре погас. С Выборгской стороны проехало несколько грузовиков, прошла группа вооруженных рабочих... Артем продрог. Он похлопал себя по плечам, подумал: «Сюда бы сейчас костер, который горит у Смольного», и пошел проверять посты. Навстречу ему от Нижегородской по мосту поднимались трое. Один из них был в шляпе. Артем узнал отца.

— Это ты? — обратился к нему Клевцов, ничуть не удивившись, что встретил здесь сына. — А я вот с райкомовцами решил проверить, всё ли тут в порядке... Ну, раз в порядке, то пошли дальше, — обратился он к товарищам.

Они пошли к Литейному проспекту. Артем рассказал райкомовцам о том, как юнкера пытались развести мост, а женщины не давали.

— Знаю! — Клевцов рассмеялся. — И боевые же эти ткачихи с «Чешера»... Ты не встретил здесь твоих старых знакомых?

— Это тех, кого мы с Пудовым от хулиганов спасали?.. Нет, не видел я их.

— Ну, верно, еще увидишь... А мост охраняйте крепко. Тебе когда обещали смену прислать? — спросил Клевцов, заметив, что сын весь продрог, посинел.

— Ничего не сказали.

— Ну, тогда я там напомню, а то могут в суматохе и забыть.

* * *

Было уже далеко за полночь, когда красногвардейцы с Литейного моста возвратились в Смольный. Во дворе Смольного было еще более людно и шумно, чем раньше. Теперь здесь горел уже не один, а несколько костров. Костры трещали и шипели, весело и без устали пожирая большие поленья, бросая вверх буйные языки пламени, распространяя вокруг себя животворное тепло... Артем разыскал здесь Лапшина, уже успевшего вернуться с почтамта. Тот повел прибывших в здание на второй этаж.

— Устраивайтесь здесь на отдых. Поспите, если удастся... Кипяток тут есть, хлеб пока что свой.

Вдоль стен широкого коридора, между дверями, повсюду сидели или лежали на полу люди. Здесь были и красногвардейцы, и посланцы восставших полков, и связные разных организаций столицы, которых застигла в Смольном ночь.

Клевцов, найдя свободное место, с наслаждением растянулся на паркетном полу, сунув под голову свернутую тужурку и положив рядом винтовку. Но долго отдыхать не пришлось. Не прошло и часа, как к нему подошел Лапшин и попросил подняться.

— Спать не дают нам, Артем. Есть важное задание... Сходи наверх, в Военно-революционный комитет, к товарищу Подвойскому. Скажешь — я послал, тебе все объяснят...

— Хорошо, дядя Саша.

Поднявшись на третий этаж, Клевцов открыл дверь в большую комнату. В ней стояли несколько столов, два клеенчатых дивана, много стульев. На столах, подоконниках, даже стульях стояли городские и полевые телефонные аппараты. Беспрерывно раздавались телефонные звонки — это информировали Военно-революционный комитет о ходе восстания, просили дать помощь, указания, как действовать дальше. Тут же на месте дежурные Военно-революционного комитета разъясняли, требовали, предупреждали, отдавали распоряжения, иногда просили подождать и направлялись в отдаленную комнату, откуда доносилась дробь телеграфных аппаратов и трескотня пишущих машинок.

Артем остановился у двери, держа винтовку к ноге, оглушенный всем, что видел и слышал.

Один из дежурных, узнав, в чем дело, провел его к председателю Военно-революционного комитета.

Подвойский, человек с худощавым, обросшим бородкой лицом, окинул быстрым оценивающим взглядом крепкую фигуру красногвардейца, новенький солдатский ремень с патронташем, туго перепоясавший ладную тужурку, винтовку, молодецки закинутую за плечо, и, видимо довольный осмотром, сказал:

— Вы от товарища Лапшина?

— Да.

— Вы знаете, где находится телефонная станция?

— Хорошо знаю, товарищ Подвойский, — волнуясь, ответил Артем. — На Морской.

— Тогда слушайте... Телефонистки предъявили нам ультиматум... — Подвойский улыбнулся. — Если мы не накормим их, они покинут станцию. Так вот — на станцию надо отвезти хлеб.

— И это всё? — вырвалось у Артема. Он был несколько разочарован простым характером задания.

— Да, всё. А что — этого мало? — спросил Подвойский с насмешливой нотой в голосе.

— Нет, почему же... — смутился Артем.

Подвойский усмехнулся в бороду:

— Если вам это задание не нравится, то мы можем попросить кого-нибудь другого...

Артем побагровел:

— Что вы, товарищ Подвойский! Извините, если что не так сказал!

— Ну, тогда берите наш грузовик, — сказал уже вполне серьезно предреввоенком, — погрузите в него продукты, попросите у Лапшина несколько человек и выполняйте задание. Вы поняли вашу задачу?

— Хорошо понял, товарищ Подвойский!

— Возьмите вот эту записку. По ней получите все, что требуется. Когда вернетесь, доложите дежурному по Военно-революционному комитету... Ну, желаю успеха, красногвардеец!

Сходя по лестнице вниз Артем развернул полученную записку. В ней на бланке Военно-революционного комитета было написано: «Подателю сего отпустите 500 буханок хлеба, 300 банок мясных консервов, 2 мешка сахару и 2 фунта чаю. В. Ленин». Записка Ленина! Сам Ленин занимается «ультиматумом» телефонисток!.. Артем еще раз медленно перечел записку и со всех ног бросился разыскивать Лапшина.

* * *

Поручение Артемом было выполнено в точности и вовремя. Продукты были доставлены на телефонную станцию в тот же день, в полной сохранности. Телефонистки обрадовались ценному подарку Ленина, и некоторые даже благодарили красногвардейцев, которые взяли на себя труд его привезти. Поэтому, узнав от связистов, что «барышни» продолжают капризничать и саботировать работу, Клевцов был искренне удивлен. «Чего же им еще надо, чего не хватает?» — задавал он себе недоуменные вопросы и чувствовал, как возникает в нем неприязнь к этим чистюлям, обманувшим его ожидания...

А через несколько дней ему снова пришлось побывать на станции, но с совсем иным заданием, чем в первый раз.

Озлобленные победой большевиков, юнкера поднялись на мятеж и захватили городской узел связи, всеми силами стремясь удержать его в своих руках. И теперь в составе сводного красногвардейского отряда Клевцов ехал освобождать телефонную станцию от контрреволюционных мятежников.

Сбив заслоны юнкеров на Морской и Гороховой, красногвардейцы ворвались в ворота станции и устремились к дворовому входу, откуда вела лестница в коммутаторный зал. Юнкера, забаррикадировав вход, оборонялись упорно. Отходя под натиском вооруженных рабочих, они дрались за каждый этаж и лестничный пролет... Многочисленные коридоры и комнаты станции заполнились грохотом выстрелов, криками и стонами дерущихся насмерть людей. Чувствуя, что дело их проиграно, юнкера стали спасаться бегством по крышам соседних домов, срывали с себя погоны и поднимали руки...

Клевцов одним из первых добрался до лестничной площадки третьего этажа, отсюда он побежал в коммутаторный зал.

Вбежав в просторное помещение, красногвардейцы остановились, немного смущенные необычностью обстановки...

Напротив них, в противоположном конце зала, молчаливо стояла большая пестрая толпа девушек. Это были телефонистки. Недавно еще они сидели перед этими коммутаторами, которые тянутся вдоль всех стен, поднимались и спускались по винтовым лестницам на антресоли, где тоже помещались длинные ряды коммутаторов. А теперь, перепуганные выстрелами и шумом боя, со страхом ожидая встречи с красногвардейцами, они жались друг к другу, кутаясь в платки, исподлобья разглядывая победителей. Видя, что их не трогают, женщины, видимо, немного успокоились, осмелели. Послышались возгласы:

— Что вам здесь надо?

— Убирайтесь, хамы!

— Не мешайте работать!

Навстречу понеслись ответные выкрики:

— С юнкерьем снюхались!

— Эх вы, барышни, бесплодные смоковницы!

— Мы вам не дадим саботаж разводить!

— Не будет вам больше «временных». «Ах, Керенский, душка!»

Одна из барышень, стоявшая поодаль, воскликнула:

— Девочки, смотрите, да ведь это тот самый парень, что несколько дней назад нам продукты привез!

В толпе произошло замешательство. Сейчас все взоры были обращены на покрасневшего Клевцова, и девушки даже перестали препираться с красногвардейцами. Телефонистки растерялись. Многие стали торопливо надевать платки, шляпки...

Раздвигая красногвардейцев, вперед вышел небольшого роста человек, одетый по-рабочему. Это был новый комиссар телефонной станции Вишняк, прибывший из Смольного. Он обратился к телефонисткам с короткой речью:

— ...Городская дума плохо с вами обращалась. Вам платили шестьдесят рублей в месяц, и работали вы десять часов в сутки. Отныне все будет по-другому. Станция будет государственной, зарплату вам поднимут немедленно, а рабочий день уменьшат...

Девушки переглядывались, пожимали плечами. Кто-то из них крикнул:

— Не надо нам, не купите!..

Вишняк помолчал.

— Кто хочет работать с нами — добро пожаловать, а те, кто думает продолжать саботаж, пусть уходят. Они пожалеют об этом.

Многие телефонистки, сделав оскорбленные лица, что-то выкрикивая на ходу, бросились к выходу. В зале осталась лишь небольшая группа «барышень». Вишняк обратился к красногвардейцам:

— Кто желает добровольно занять места ушедших саботажниц?

Добровольцев нашлось много. Среди них был и Артем Клевцов.

— Ну, немедля садитесь по местам! — скомандовал комиссар. — А вы, девушки, не стесняйтесь, приступайте к обучению. Сегодня станцию пустим на полный ход!

Телефонистки разобрали учеников и начали их инструктировать у коммутаторов. Девушки все были рослые, с длинными, развитыми руками. Артем слышал, что рост и длина рук учитывались при найме «барышень» на работу. Миловидная девушка с подстриженными волосами, обучавшая Артема, осталась довольна успехами сметливого парня, и скоро он начал работать самостоятельно.

Медленно, но дело пошло. В большие зеркальные окна уже гляделся рассвет, а Артем все продолжал втыкать в гнезда и вытаскивать шнуры с металлическими наконечниками, соединяя абонентов. Он сидел на том коммутаторе, который связывал заводы Выборгской стороны со Смольным. Часто абоненты, звонившие по телефону, обращались к Клевцову со словом «барышня», и красногвардеец недоумевал: почему телефонисток непременно зовут «барышнями»? Он несмело спросил об этом инструктировавшую его телефонистку. Она, нисколько не смутившись, ответила:

— «Барышнями» нас стали звать потому, что городская дума при найме на работу требовала, чтобы мы не выходили замуж, ну, а если кто выходил замуж, то увольняли с работы.

— Понятно.

Артем продолжал свою работу у коммутатора. Иногда, желая проверить исправность линии, Артем включался в сеть и спрашивал, совсем как заправская телефонистка:

— Абонент, хорошо ли слышите?

Во время одной из проверок он узнал хрипловатый, медлительный голос Лапшина. Его учитель говорил с Подвойским; в конце разговора Артем не удержался и крикнул в трубку:

— Дядя Саша, здравствуйте! Это я, Артем.

— Откуда ты, черт этакий, свалился? — В голосе слышалось искреннее удивление.

— Мы станцию заняли, и я за телефонистку работаю... Как меня слышите?

— Связь неплохая, даже хорошая... Смотри, не пропадай надолго. Отец о тебе беспокоится.

— Пусть не беспокоится!.. До свидания, дядя Саша!

Артем в волнении передохнул. Никогда он еще не испытывал такого радостного чувства, как сейчас. Вероятно, такое состояние люди переживают только в самые счастливые минуты своей жизни. Казалось, теперь ему все под силу, ничего нет страшного... Вдруг перед глазами все поплыло, все окружающее на мгновение заволокло туманом, — он еле усидел на стуле. Сказывались напряженные дни и бессонные ночи...