Как-то во время обеденного перерыва Клевцова вызвали в проходную.

— Тебя парень один ждет за воротами, — сообщил ему вахтер, — смешной такой, рыжий и весь в веснушках...

«Неужели Сенька? — обрадовался Клевцов. — Пришел все-таки!..»

Артем давно не видел своего приятеля. Вскоре после ухода на завод он навестил Сеню в казарме. Тот встретил его хмуро, но потом разговорился, стал расспрашивать о новой работе. Артем предложил дружку поговорить о нем с отцом: может быть, удастся пристроить и его к настоящему делу. Но Сеня наотрез отказался, просил ничего не говорить. После этого Артем еще несколько раз встречался с другом. И вдруг Сеня исчез, — никто в полку не мог толком сказать, куда парень девался...

Артем выбежал на набережную и тут увидел ждавшего у выхода Сеню. Он был не в военном, а в рабочей одежде, козырек лихо сдвинутой набок кепки уже успел засалиться.

Артем кинулся к товарищу:

— Куда это ты пропал? Искал я тебя...

Сеня надвинул кепку на лоб:

— А чего меня искать, я не иголка... Вот он я! — он стукнул себя в грудь.

— Ты что — ушел из полка? Работаешь?

— Ага. Пусть Керенский за меня повоюет.

Артем с восхищением смотрел на своего друга: все такой же! Независимый вид, быстрый, насмешливый взгляд, — этот никогда не пропадет! И как удалось ему устроиться? Он спросил об этом товарища.

Сенька таинственно огляделся:

— Только тебе скажу... Когда ты ушел, невмоготу мне стало. Скука такая — хоть вешайся. На фронт полк не послали, и опять пошло одно и то же — «левой-правой». Решил я — хватит. Попили буржуи моей кровушки. Обман один. И пошел я опять туда, куда мы с тобой ходили, — в Петроградский комитет. Разыскал этого длинноволосого... ну, Антонова-Овсеенко. Рассказал ему про себя, как на духу. Он и устроил все. Теперь я на токаря учусь на «Айвазе». Ясно тебе?

— Замечательно! Теперь мы с тобой заживем! — Артем в порыве радости обнял товарища и похлопал его по спине. — Теперь будем часто встречаться.

Сеня стал серьезным:

— Пойдем с тобой вместе на демонстрацию?

— Какую демонстрацию?

— А ты не слышал? На третье июля назначена по всему городу демонстрация. Пойдут все заводы...

Артем знал, что назревают какие-то важные события...

Еще в конце июня отец стал приходить домой только на три-четыре часа и спал беспокойно. Артем чувствовал: что-то входит в жизнь новое, тревожное, но не решался расспрашивать, где батя бывает, что делает, с кем встречается. Уходя, Клевцов только подмигивал сыну, — мол, дела, брат, идут. И Артем отвечал понимающей улыбкой. Уже несколько месяцев он не видел Щербатова. Старик Лапшин, которого он как-то спросил, куда пропал Щербатов, только головой покачал. Это, должно быть, означало: «Задаешь ненужные вопросы»... Скоро все разъяснилось: Артем узнал, что в начале июля в городе будет большая демонстрация. Рабочие и солдаты выйдут на улицы, чтобы продемонстрировать свою сплоченность и потребовать от Временного правительства прекращения войны, решительной борьбы с контрреволюцией.

Артем сказал другу:

— Я все знаю. Приходи. Я вместе с нашими гвардейцами буду в охране, но это не помешает.

Друзья условились о встрече и разошлись. Обеденный перерыв кончился, и Артемка поспешил в цех.

* * *

Когда на пересечении Невского и Садовой с чердака углового дома заработал пулемет, люди бросились врассыпную, — бежали в прилегающие улицы и переулки. После первых выстрелов, подчиняясь инстинкту самосохранения, они оба повалились на мостовую — недалеко от раненого знаменосца из их колонны. Знаменосец, пожилой рабочий, превозмогая боль, хриплым голосом материл «всех временных», «буржуазных прихвостней», «меньшевистскую и эсеровскую падаль». С трудом собрав последние силы, раненый встал на колени и поднял высоко над головой древко с заводским знаменем. В это время снова раздалась пулеметная очередь, и знаменосец повалился на мостовую.

Артем подобрался к убитому, взял у него из руки знамя и пополз к Гостиному двору. Пули с коротким чмоканьем впивались в торцовую мостовую. Пронзительно кричала какая-то женщина. Невский проспект, только что напоминавший реку в половодье, сразу обмелел, — черными пятнами на нем обозначились убитые и раненые.

Артем, не выпуская из рук древка и не оглядываясь, крикнул: «Сеня, бежим к Гостиному!» Кое-как, то ползком, то перебежками, он добрался до галереи Гостиного двора. И вдруг почувствовал, что кто-то схватил и рванул его за шиворот:

— Дура! Семь чертей тебе в печень. Иди скорей под арку. Убьют ведь.

Матрос в бескозырке и в широченных брюках клеш втянул его поглубже под каменное укрытие. Он укоризненно проговорил:

— Воевать тоже надо умеючи. А ты свою корму под пули подставляешь, она же у тебя не бронированная! Пуля — дура, не разбирает.

— Сколько людей погубили... Палачи! — Клевцов от волнения с трудом выговаривал слова.

Но где же Сенька? Он слышал, как кто-то бежал за ним. Но был ли это Сеня? Артем стал искать друга среди окружающих людей, но его нигде не было.

— Что приуныл? Раз ты рабочий — гегемон революции, то должен при всех случаях нос кверху держать!

Матрос был не прочь поговорить с рабочим парнем, который, невзирая на смертельную опасность, спас знамя своего завода.

— Дружка своего потерял. Бежал за мной, а нет его нигде... — нехотя объяснил Артем моряку.

— Да жив твой дружок, — успокаивающе махнул рукой новый знакомец. — Спрятался где-нибудь. Таких, как мы, пуля не берет!

Не сговариваясь, матрос и Клевцов обошли кругом Гостиный двор, вышли к зданию городской думы и, пригибаясь при каждом звуке выстрела, быстро перебежали Невский.

— Не кланяйся, не кланяйся! — кричал на своего спутника матрос, хотя сам приседал, пересекая проспект. — Ты с меня пример не бери. Небось подумал: «Вот, мол, боевой с виду матрос, а мостовую брюхом вытирает».

— Не простим мы им этого, — ответил Артем, пропуская мимо ушей слова матроса. — Для них, гадов, сегодняшний день — что для Николашки девятое января. Они своей шкурой за это ответят.

— Ишь ты... И в самом деле гегемон, — с ноткой восхищения в голосе сказал матрос. — Если так, то давай знакомиться, браток. Иван Постойко, матрос первой статьи с крейсера «Аврора».

— Как? — удивленно спросил Артем.

— По-стой-ко. Понял?

— Это фамилия такая?

— Да... Хотя — нет. Фамилия моя настоящая Суворов. Громкая фамилия.

Артем в недоумении молчал.

— Вижу, не понял, — матрос улыбнулся. — Я не первый раз объясняю про свою фамилию. Видишь ли, «Постойко» — это прозвище такое, которое дали в деревне моему деду. И вот пристало оно к деду, а потом и к отцу. Когда меня призвали, хотел я свою фамилию взять, а уездный воинский начальник, то ли в шутку, то ли всерьез, велел писать всюду «Постойко». Так и стоит во всех списках и документах... Анекдот!

Артем рассмеялся.

— Чудно́!

— Да мало ли у нас творится беззаконий... Ну, а тебя как кличут?

— Артем Клевцов, с Металлического завода, — с гордостью проговорил Артем.

Матрос крепко пожал протянутую Артемом руку.

— Слышь, гегемон, передай своим заводским большевикам, что хватит баланду травить. Хватит мирных демонстраций. Матрос первой статьи Иван Постойко голосует за винтовку. Понял!

Постойко вразвалку, подметая клешем пыль, пошел в сторону Марсова поля. Артему не хотелось так быстро оборвать интересное знакомство, и он крикнул вслед своему спутнику:

— Эй, первая статья!.. Может, встретимся?

— Это можно. — Иван Постойко остановился. — Куда прийти-то?

— На Выборгскую, на Металлический завод...

— Заметано.