Артем спрыгнул на насыпь, пробежал вдоль вагонов и скрылся за станционным зданием. Через несколько минут, не ожидая, когда окончится стрельба, Артем уже бежал через поле к перелеску, за которым, он знал, должна быть деревня.

У овина Артема окликнул женский голос:

— Постой, паря! Неужто оттуда?

Спрашивала старуха. Она поставила возле ног ведро с водой и махнула рукой в сторону станции.

— Что там, а? Кто палит?

Артем перевел дыхание, рукавом стер со лба пот.

— Еле ноги унес, бабушка. Хотел в Исакогорку ехать. А тут такое началось! Красные на станцию ворвались, сраженье там. Думал, пропаду.

Старуха испуганно перекрестилась.

Стрельба стихла, и только густые, черные клубы дыма, поднимавшиеся над перелеском, напоминали о недавней схватке.

— Куда же мне податься теперь? — спросил Артем. — Постой, у меня же здесь знакомый живет. Загляну к нему, а потом дальше. Бабушка, где здесь Соколов, весовщик, живет?

— Покажу, покажу, милый. — Старуха подняла ведро. — Вон третья изба, видишь? Туда ступай. Вот в той избе Соколов с матерью и живет.

Весовщик был дома: его предупредили о налете бронепоезда, о том, что к нему должен явиться человек «оттуда», с другой стороны фронта. Он сидел у стола в одной рубашке и, поминутно хватаясь за впалую грудь, судорожно кашлял.

В маленькой избушке было жарко. Мать Соколова возилась у печки, вытаскивая ухватом чугунок. Артем сел к столу и торопливо сообщил весовщику пароль. Тот хотел ответить, но снова закашлялся и махнул рукой.

— Догадался уж. Мать! — позвал он старуху. — Это свой парень, от наших. Покорми его.

Старуха поставила на стол чугунок с картошкой и с любопытством поглядела на гостя. А когда он снял армяк и подсел к столу, всплеснула руками:

— Господи, молоденький-то какой! Неуж белые правду говорят?

— А что они говорят, бабушка? — полюбопытствовал Артем.

Старуха вытерла жилистые руки о передник и положила около гостя деревянную ложку.

— Да разное, сынок. Даже верить страшно. Царица небесная! Намедни ихний офицер разговаривал такое, что не приведи господь! — Старуха перекрестилась. — Будто у вас там ребятишек, баб да девок в армию забирают; девок-то денщиками к комиссарам ставят. А стариков да старух на мыло переводят. И еще в телеги запрягают. Коней-то всех с голоду пожрали. Да ты ешь, ешь, наголодался, поди.

Артем встал, отодвинул деревянную миску.

— Неужели, хозяйка, в эту глупость веришь? Даже есть расхотелось.

Соколов поднял на него удивленный взгляд.

— Да ты ешь. Не дури. С дороги поешь, не помешает. А старуху слушай да вникай, что тут про вас болтают. Это знать полезно. Еще и не то услышишь.

Артем молча сел и принялся снова есть пшенную кашу. Хозяйка виновато вздыхала и была особенно услужлива. Она подала Артему полотенце, чтобы он мог вытереть рот, когда кончит есть.

— Ты уж на меня, старую, не обижайся. Что говорят, то и я передаю. Верить-то мы, деревенские, не верим этим офицерам. А все же... Трудно у вас там?

Артем нахмурился.

— Трудно, хозяйка.

— Вот я и говорю, скорей бы война кончилась. Кому она нужна, война-то? Только разор один. Уж замирились бы.

Соколова опять схватил приступ кашля. Артем, взволнованный, кивнул в его сторону головой.

— Это с кем замириться-то, бабушка? С теми, кто сына твоего прикладами да нагайками полосовал? Нет уж, мы им выложим все сполна, за все отплатим.

Старуха не вступала в спор. По ее щекам текли слезы, она с тоской смотрела на сына и говорила тихо, словно молилась.

— Народу-то сколько побито. И все молодые. А теперь еще англичане и мериканцы какие-то пришли. Ведь сила у них, у офицеров-то.

— Ничего, мать, перемелем. Весь народ поднялся, эта сила еще больше.

Соколов пересилил кашель и сказал строго:

— Ладно, о деле надо говорить. Так вот, товарищ дорогой, тебе у меня оставаться нельзя. Человек ты свежий, в деревне заметный. Поезда на Исакогорку пойдут не скоро, станцию-то всю разворотили, это ты больше меня знаешь.

Артем встревожился: ведь он должен был задержаться здесь ненадолго, а потом сесть в поезд.

— Что же вы предлагаете?

— Вот что: пойди пока в отряд Хаджи Мурата. Он сейчас должен прийти в деревню после операции, а ночью двинется дальше... Ты посиди пока, а я пойду схожу до него.

Вскоре Соколов вернулся в сопровождении человека в бешмете. Артем пригляделся и... бросился ему навстречу.

— Вано! Каспарян!

С Вано он встречался еще в Питере, в Союзе социалистической рабочей молодежи. Вместе в Чека работали, в Вологде.

— Ва! Артемка! Кунак! Чего здесь делаешь?

— Да вот к вам собираюсь. Возьмете?

— Конечно! Давай скорей одевайся! Пойдем до начальника.

Так Артем попал в отряд кавказских джигитов. Неделя, проведенная у Хаджи Мурата, была для Артема своего рода испытанием. Деятельный, по-юношески порывистый, он только сейчас по-настоящему понял, какая выдержка необходима подпольщику. Он несколько раз ходил к командиру, просил послать его в разведку, спорил, горячился, но Хаджи Мурат был непреклонен.

— Ишь орел! Я за твою голову отвечай! Сам знаю, что тебе делать...

Единственно, чего смог добиться Артем, — это стоять на посту, когда отряд отдыхал. Партизанский отряд Хаджи Мурата, собранный из северных таежных охотников-добровольцев, действовал как конный отряд. Только через две недели Артема позвали к командиру.

Артем уже снял сапоги, когда в избу вошел Вано Каспарян, личный ординарец командира отряда.

— Одевайся, Артем, Хаджи требует, пойдем.

— Зачем, не знаешь?

— Ничего не знаю, секрет, — лукаво улыбнулся Вано.

Идти было недалеко. Когда Вано и Артем вошли в избу, Хаджи Мурат поднялся из-за стола, прищурился и, взявшись за свой пушистый рыжий ус, воскликнул:

— A-а, пришел, садись, гостем будешь!

Вошел старик с кипящим самоваром в руках. Вслед за ним появилась пожилая женщина. Она несла чайную посуду, расставила чашки и стала разливать чай.

Когда хозяева избы вышли, Хаджи Мурат, наклонившись к Артему, сказал:

— Тебе надо скорей идти в Архангельск, приказ есть, да и мы завтра уходим отсюда. Дам проводника. Пойдешь не на Плесецкую, там и мышь сейчас заметят. Возьмешь курс на станцию Обозерскую. Это отсюда верст семьдесят по лесу. Проводник знает дорогу. Быстро доведет. Ясно? Вано! — окликнул он Каспаряна. — Позови Артамона.

Каспарян исчез и вскоре вернулся с высоким немолодым мужиком. Хаджи Мурат пригласил Артамона к столу, положил себе в чай ложку моченой брусники и начал разговор:

— Значит, с рассветом выходите. Провианту возьмите дня на четыре. Так, Артамон Назарович?

— Почитай, хватит. Больше не пройдем.

— Смотрите, а то дней на пять возьмите. В пути всякое бывает, тропы-то нехоженые.

— Мною хоженные, — ответил проводник. — Я лесник-охотник, человек таежный...

Хаджи Мурат взял с подоконника флягу, отвинтил пробку и, понюхав, поднес флягу к стакану лесника.

— Настоящий ямайский ром, трофейный. Под Шенкурском мои ребята обоз захватили. Пей, таежный человек!

Он налил по полстакана рому леснику, Артему и себе, потом поочередно дополнил стаканы горячим, ароматным чаем.

— Ва! Теперь выпьем за вас, товарищи, за поход.

— За удачу!.. — ответили в один голос Артем и проводник.

...Когда на востоке чуть посветлело, пришел проводник. Артем уже одевался. Артамон Назарович молча рассматривал его, и, когда тот стал натягивать сапоги, он недовольно поморщился и сказал:

— Вот что, паря. Сапоги-то сними да на посошок вместе с узелком навесь. На́ тебе лапотки. В них по лесу-то лучше идти — ноги сбережешь. Онучи наверни половчей, пеньковой веревочкой их обмотай, а рубаху холщовую, домотканую надень. Сатины-то сними.

Артамон Назарович немного помолчал, подумал и добавил:

— Провиант я взял, да и ты возьми. Покажи мешок-то.

Артем подал с вечера подготовленный вещевой мешок. Лесник выложил все содержимое на стол, придирчиво перебрал каждый предмет.

— Ладно, городское у тебя тут кое-что, да сейчас в деревнях всякого понатаскали. А вот мешок сменить нужно. Солдатский он. Лучше домотканый взять, чтоб с виду не так в глаза кидался. Пойду достану тебе справу.

Он отсутствовал недолго и принес добротный деревенский мешок и красный широкий кушак.

— Армячишко-то у тебя подходящий, только подпоясать его надо этим кушаком. И картузишко нацепи, он потрепан, правда, изрядно, а все же в кепке идти не след.

Артем оделся так, как советовал лесник, и усмехнулся, — все это было знакомо ему с детства. Еще в Широково он испытывал немалую зависть, рассматривая на гулянье парней. Они казались ему особенно нарядными из-за своих кушаков и высоких картузов с лаковыми козырьками. А сейчас судьба сама преподнесла ему подобный наряд. Только вот не на гулянье собрался он идти.

Путники торопливо прошли деревню, стараясь не привлекать внимания. Впрочем, в этот ранний час лишь собаки во дворах недовольно ворчали да глухо и надрывно кричали осипшие петухи. Сразу же за околицей начался ольшаник, потом пошел сосновый лес. Дорога свернула влево, и деревня пропала за холмом. Выглянуло солнце, и на верхушки деревьев лег розовый отсвет. Туман стал таять.