Хотя операция, несмотря на неожиданное осложнение, была проведена успешно, чекисты с тревогой ожидали разбора. Они знали характер своего начальника. Нешуточное дело — прозевать теплушку с пушкой. Кто-то же в этом виноват. А кто? Чекисты понимали, что Александров недоволен и имеет на это все основания. У чекистов ведь дело такое, что промахнешься — и жизнью можешь поплатиться. Да что там жизнью? Ворвись этот полк, возглавляемый контрреволюционным офицериком, в город, вся бы контрреволюция подняла голову, получив такую поддержку.

Артема и Постойко, возвратившихся из операции, встретила встревоженная Валя. Она слышала орудийный выстрел. С чего это стали стрелять из орудий в городе? Значит, бой? Значит, не удалось разоружить эшелон?

Едва войдя в комнату и увидев Валю, Артем крикнул:

— Удалось, удалось!..

— На ваше имя пакет принесли, — сказала Валя, обращаясь к Александрову.

Предгубчека небрежно взял склеенный из грязной бумаги конверт, разорвал его, достал листок с отпечатанным на пишущей машинке текстом. Читал он не торопясь. Брови его все больше сдвигались, пока не слились в одну темную изломанную по краям линию.

— Времени нет на разбор операции, — сказал он Постойко и Артему. — Анархисты изволили прислать ультиматум. Ультимату́м! — Он умышленно поставил неправильное ударение на последнем слоге, чтобы подчеркнуть свое презрение к авторам письма. — Они заявляют, что всякая власть в городе отменяется, приказывают нам сдаваться... Ну как?

Чекисты молчали.

— Ни минуты передышки, — сказал Александров. — Не было передышки, и сейчас ее не может быть... От одной напасти избавляемся, другая напасть надвигается. Анархистов тоже за ниточку чья-то рука дергает. Ничего, и с ними справимся. Заговорили они так, потому что надеются на полк, стоящий в Первушинских казармах. Начнем с полка. Затем уже к ним, к постояльцам гостиницы. Поспать бы хорошо, — неожиданно заключил он свое обращение к чекистам, — да не получается. Надо идти разоружать мятежный полк. Артем, поднимай отряд. Все по местам.

Длинное кирпичное здание Первушинских казарм находилось на самом краю города. За ним тянулись пустыри, вдали смутно виднелись стены и башни древнего Прилуцкого монастыря. Казармы были погружены в темноту, в тишину; ничто, казалось бы, не говорило о подготавливающемся мятеже.

Александров и Артем знали все входы и выходы в этих казармах, они когда-то служили здесь. Операция проводилась точно по разработанному плану. Окружили казармы. В проходной будке находился один только часовой. Он не оказал сопротивления. В канцелярии полка светились окна. Чекистам повезло: там собралось все командование полка. Шло совещание. Постойко и чекист Рубин через выдавленное стекло ворвались в канцелярию. В это же время в дверь просунулись винтовки. На заговорщиков больше всего подействовала внезапность, неожиданность нападения. Внушительное впечатление произвела и могучая фигура матроса, стоявшего в проеме окна с гранатой в руке.

— Тихо, — сказал Постойко, — не шуметь, а то...

Поняв безнадежность сопротивления, офицеры сдали личное оружие. Их увели. Только после этого чекисты направились в казарму. Солдат собрали в большом зале казармы. Злые, невыспавшиеся, они кинулись к пирамидам, где были составлены винтовки, но их не пустили вооруженные чекисты.

Тогда из толпы раздались возмущенные крики:

— Долой большевиков!.. Хватит дурить головы!..

Крики все нарастали. На стол, стоявший в простенке, вскочил Рубин, чекист, рабочий. Он выбросил вперед руку и закричал:

— Долой большевиков!..

Это ошеломило крикунов. Воцарилась тишина. Как? Этот вооруженный чекист, этот явный большевик сам повторяет такие слова. Что же это такое?..

А Рубин, не давая солдатам опомниться, продолжал:

— Да, товарищи солдаты, долой большевиков — так говорят только буржуи и помещики, а большевики требуют: долой капиталистов, долой помещиков, долой всех, кто грабит народ, эксплуатирует рабочих и крестьян. Я большевик, и я вместе с вами кричу — долой! Долой таких господ! Вот видите, — Рубин распахнул куртку и обнажил грудь, — видите этот шрам? Я получил его на фронте. А вот здесь, на голове, у меня метка от удара шашкой — это след шашки жандарма. В меня стреляли, когда я кричал: «Долой войну!» Вернулся с фронта домой и еще больше ожесточился на буржуев. Было у меня шестеро детей, трое умерли с голоду!

Солдаты молчали.

— Товарищи, вы хотите ехать домой, но офицеры вас не пускают. Они уговаривают вас выступить против советской власти, которая покончила с войной и дала крестьянам землю, отобрала для народа фабрики и заводы! Так чего же вы хотите? Какая еще вам правда нужна? Вот спросите у своего командира, князя Горчакова, за сколько он вас продал американцам?

— Командиров сюда, офицеров! — заорали солдаты.

Настроение их явно менялось под влиянием честной и прямой речи большевика Рубина.

— Где командиры? — кричали солдаты.

— Командиры арестованы, — сказал Александров. — Их будем судить...

— Вот... — сказал Рубин, но не договорил. — Откуда-то из задних рядов раздался выстрел, и смертельно раненный Рубин упал, обливаясь кровью.

— Так вот вы как! — крикнул с гневом и болью Александров. — Хотите, чтобы на кровь мы ответили кровью?

В это время снова раздался выстрел. Солдаты расступились. В конце образовавшегося живого коридора лежал мертвый человек с погонами вольноопределяющегося.

— Кто его? — спросил, потрясая кольтом, Постойко, пробираясь к телу убитого.

— Да мы его сами! — сказал высокий, худой солдат. — Это он стрелял в вашего...

Тяжелой для чекистов была потеря Рубина, смелого большевика, преданного до конца революции.

После разоружения полка ликвидация гнезда анархистов, засевших в гостинице, не представляла большого труда.