На воинской платформе стоял невообразимый шум, слышались слова команды, незлобная ругань, смех. Откуда-то доносились всхлипы гармошки, постоянной спутницы встреч и разлук. Повсюду сновали красногвардейцы — люди в военной и штатской одежде. Кое-кто был в сапогах, многие в обмотках. Гимнастерки и пиджаки, фуражки и кепки, тут же черные матросские бушлаты, картинно перепоясанные пулеметными лентами, засаленные рабочие картузы — все было разным и в то же время в людях, одетых по-разному, было что-то общее, объединявшее их. Это была гвардия рабочего класса, Красная гвардия, чекисты.

То и дело слышались слова команды:

— От каждой теплушки послать двух бойцов за продовольствием!

— Старшим вагона дать сведения о готовности.

Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что на платформе все находится в страшнейшем беспорядке. На самом деле было совсем не так. Чья-то твердая рука направляла действия людей, и тот, к кому была обращена команда, исполнял ее.

На платформе были и люди, не имевшие отношения к воинскому эшелону. Какая-то тетка все старалась со своими узлами забраться в вагон. В вагон ее не пустили. Она металась от вагона к вагону, ее беззлобно прогоняли, она отругивалась.

— Эй, посторонись, тетка, язык отдавят.

Под раскатистый смех тетка, вероятнее всего «мешочница», отскочила в сторону, а мимо нее дюжие парни катили железную бочку или проносили ящики с патронами.

Вот прокатили еще одну бочку, судя по грохоту, пустую. Ее поставили «на попа», получилась трибуна. Вокруг стали собираться и отъезжающие и провожающие. Они недовольно поглядывали по сторонам: ну что там застряли ораторы, пора бы и выступить. В эти горячие, грозные дни митинговали по любому поводу. Люди так привыкли к митингам, что казалось, не будет митинга — и дело не сдвинется с места.

Оратор действительно появился. Речь его была простой, суровой, не содержала в себе никаких громких призывов. Слушали его внимательно. Он говорил о том, что год этот, первый год советской власти, — трудный. Но во что бы то ни стало надо выстоять. И никто не поколеблет решимости народа построить новый мир, уничтожить войну, власть богатых. Идет великая война за справедливость! Людей, не желающих понять нашу правду и поднимающих руку на молодую власть рабочих и крестьян, надо вырвать с корнем, как сорную траву. Надо уметь отличать врагов от друзей, действовать решительно, но с умом.

Артем слушал с напряженным вниманием, как и другие, может быть, даже несколько бо́льшим. Он вспоминал отца — чем-то напоминал его оратор, такой же высокий и суровый.

Странные сложились у него отношения с отцом, странная жизнь. Отец то появляется, то исчезает. Уехал в Архангельск, а может, он уже не в Архангельске, а в другом месте. Вот и он, Артем, сейчас еще в Питере, а через какие-нибудь полчаса тронется в путь...

И только оратор закончил речь, как из конца в конец по всему перрону разнеслись многократно повторяемые слова команды:

— По вагонам!

Артем задумался и не заметил, как рядом оказался Лапшин.

— Не задерживайся, — крикнул Лапшин, — давай скорее!

Сильнее окрика Лапшина на Артема и других отъезжающих подействовали свисток паровоза и лязг столкнувшихся буферных тарелок. Состав рывком тронулся с места. И сразу же зазвучала песня:

С особым чувством пел эту песню и Артем. Он вспоминал свой отъезд из Вологды, свою жизнь в этом городе, где им распоряжались Таракан и Мелитина. И вот он вновь возвращается туда вместе со своими товарищами — чекистами-большевиками. Они едут в этот город, чтобы укреплять советскую власть, помогать в разгроме контрреволюционного гнезда.

Медленно отошел перрон, медленно отошел город, все учащался стук колес, а песня ширилась и ширилась. В одном вагоне ее кончали, а она начиналась в другом, третьем...

За годы войны и при Временном правительстве разруха, как ржавчина, разъедала железнодорожный транспорт. Паровозам не хватало топлива. Пассажиры сутками ждали на станциях, и их было так много, что казалось, вся Россия двинулась в путь. Люди ехали всюду: на площадках, на буферах, в ящиках под вагонами, на крышах.

Предусмотрительный Лапшин выделил специальный наряд для борьбы с мешочниками. Он умел разговаривать с дежурными по станции. Для ремонта в пути к эшелону был прицеплен специальный вагон с дорожным инструментом. И все же поезд полз, как черепаха. При желании можно было на ходу спрыгнуть из теплушки, нарвать подснежников и снова догнать и прыгнуть в вагон. Артем так и делал, вызывая шутки товарищей.

В теплушках малиновым цветом пылали «буржуйки». Сизый дым стлался по крышам, сползал вниз. Двери теплушек были раскрыты настежь, — в вагонах душно, угарно, пахнет карболкой.

В Званке, где предполагалось заправить паровоз водой, не работала водокачка. Машинист сказал, что воды хватит еще верст на сто, если не больше, и Лапшин принял решение продолжать путь.

Ночь была холодная и светлая. По обе стороны пути стоял густой хвойный лес, по канавам стремительно, с шумом бежала вода, захватывая по пути все, что ей под силу. Не доезжая до Тихвина, эшелон остановился. Машинист стал подавать тревожные гудки. Сбежавшимся красногвардейцам он с отчаянием сказал:

— Всё! Нет воды.

— Спокойно, — ответил Лапшин. — Без паники.

— Понимаешь, — сказал машинист, — не рассчитал я... нет воды. Теперь так: или воду достать, или гасить топку.

— Вода будет. — Лапшин махнул рукой в сторону леса.

Действительно, сквозь оголенный лес, метрах в трехстах, было видно круглое небольшое озерцо.

По приказу Лапшина бойцы и командиры принесли ведра, встали в цепь, вернее в две цепи; по одной — к озеру шли пустые ведра, по другой — наполненные водой. С шутками, прибаутками дело шло споро, бойцы как будто даже обрадовались разминке.

— Эх, и благодать в лесу, — оглядываясь по сторонам, восхищенно сказал пожилой боец.

— Да, природа подходящая, — поддержал другой, — ничего не скажешь. Жаль, не сезон — грибов еще нет и ягоды никакой...

— За тем и ехали — грибы собирать и ягоды. Самое время... Может, и поохотиться, рыбку половить. Чем плохо?

Каждый понимал, что это шутки. Ведь как хорошо выбраться из большого города в начале мая на природу, где пахнет свежестью необычайной, наступающей весной.

Вот уже напоили тендер паровоза досыта водой. Машинист дал свисток, чтобы собрать всех.

В лесу, за Тихвином, состав, лязгнув буферами, снова остановился. Кончился запас топлива на паровозе. Красногвардейцы вооружились пилами и топорами, стали валить лес, пилить деревья на дрова. Работали дружно. С тяжким стоном валились деревья на землю. И сразу же после шума ломающихся веток, после удара о землю сваленного дерева наступала такая тишина, что было слышно, как журчит выбившийся из-под снега ручеек, как тонким запахом лимона пахнут бархатистые мхи.

В эшелоне Артем познакомился со многими бойцами. Особенно близко он сошелся с товарищем по заводу — Васей Пудовым. Обрадовался он и встрече с матросом Постойко, которого запомнил с июльских событий. Постойко первый окликнул Артема:

— Гегемон, здравствуй!..

Бесшабашный, острый на язык, запеленавшийся в пулеметные ленты, с кольтом, болтавшимся чуть ли не под коленями, матрос выглядел грозно.

— Корешок по гроб жизни, брашпиль тебе в печенку, все топаешь?! Иди, я тебя обниму, гегемон! — Матрос крепко обнял Артема.

Пудов и Постойко были очень разные, Артему трудно было решить, кто ему нравится больше: спокойный, уравновешенный Пудов или порывистый, грубоватый, несдержанный Постойко, всегда готовый кого-нибудь задеть, чем-нибудь подчеркнуть свое превосходство.

В эшелоне вместе со всеми ехала девушка, Валя Грачева. Через плечо она носила сумку с ярким красным крестом, нарисованным на брезенте. Девушка Артему понравилась. Он не раз собирался заговорить с ней, но все не решался. С завистью он наблюдал, как легко и просто говорил с Валей Грачевой матрос Постойко.

Как-то он услышал такой разговор:

— Я еще в Питере мечтал, — говорил Постойко, — заберусь в теплушку и буду спать изо всех сил. А вот приходится работать то водовозом, то лесорубом. Работа кончилась, а все не спится, о вас думаю. И едем мы вместе недавно, а я уже все свое сердце о вас смозолил.

Девушка рассмеялась.

— Смозолил! Скажете такое. Мозоли срезать надо. У вас что ни девушка, то мозоль. Знаем мы вас, флотских.

Постойко не обиделся, а даже обрадовался этим словам. Увидев Артема, сразу же вовлек и его в этот разговор:

— Вот смотрите: гегемон, рабочий класс, человек серьезный. У него мозоли только на руках. И сердце бьется ровно. Разрешите представить!

Так Артем познакомился с Валей.

Монотонно стучат колеса на стыках. Бойцы спят, положив рядом неизменную спутницу — трехлинейку. На ночь двери теплушки закрыты. Душно. Возле дежурного, на чурбаке, горит оплывший огарок свечи. Светлые искорки бегают по раскаленной печке, словно светлячки. Иногда печка «стреляет», из нее вылетает маленький раскаленный уголек и быстро чернеет на полу.

Дежурный по вагону — Артем. Он сидит возле печки с книгой в руках, но часто отвлекается, задумывается. Сколько событий — и каких! — произошло только за один этот год. Что по сравнению с ним тот вологодский период, когда он из монастыря пошел работать к Таракану, от Таракана — к Мелитине в ресторан, затем вместе с Сенькой — в подвал, и один, без Сеньки, в запасной полк. У него сейчас такое чувство, будто жизнь началась только в Питере, с залпа «Авроры» по Зимнему дворцу. Сейчас ему, Артему, девятнадцать лет, он член партии, большевик, чекист, боец особого отряда. Впереди много неизвестного, трудного и опасного. Но как легко от того, что рядом — товарищи.

Вот неподалеку, на нарах, спит Вася Пудов. У него жизнь была не слаще — с двенадцати лет на заводе. Но ему не пришлось столкнуться с тем, с чем столкнулся за свою короткую жизнь Артем. Как много неразумного, запутанного было в его собственной жизни. Что он понимал, когда работал в монастыре, прислуживал в ресторане? А рядом с Васей Пудовым всегда были такие люди, как Лапшин. Как это важно — встретиться с хорошими, умными, сильными и правильными людьми! Вот и ему, Артему, повезло, что на его пути оказались Лосев, Дубец, затем Щербатов и Лапшин.

Тихо в теплушке, только и слышно сонное бормотание да потрескивание огня в печурке. Жарко в теплушке. Иногда раздается хриплый спросонья, недовольный голос:

— Дежурный, дверь открой! Задохнуться можно.

Конечно, надо открыть дверь. Она поддается со скрипом. Холодный свежий воздух хлынул в теплушку. Артем выглянул и увидел медленно проплывающие мимо вагона поля, редкие голые деревья. Но недолго пришлось держать дверь открытой. Лежащие на нижних нарах почувствовали струю холодного воздуха, стали ежиться, затем роптать:

— Тебе, дежурный, подышать захотелось? Так полезай на крышу и дыши. А в вагон холода не напускай!

Артем усмехнулся. Кого же слушать? Одни говорят — открой, другие — закрой. Нет, он не станет закрывать. Уже брезжит утро, пора вставать. С низин поднялся готовый оторваться от земли и растаять в голубых просторах утренний туман.

— Эй, Артем, сколько часов?

— Ни одних.

— Ну, сколько времени?

— Да ведь я сказал, что часов нет, значит, и времени не знаю. Только пора вставать. Утро! Да еще какое!..

Было весеннее утро — свежее, пахнущее смолой, дымком от паровоза. Чудесная утренняя заря полыхала во всю ширину горизонта.

Бойцы начали просыпаться. Первым поднялся с нар Постойко, поправляя на груди пулеметные ленты. Неужто он так и спал в них или успел уже натянуть на себя? Он подошел к печке, открыл крышку большого закопченного чайника и крикнул:

— Вставай, народ, чаек готов — жареный кипяток без сахара, с дымом.

Жадно глотал свежий утренний воздух Пудов, — он стоял рядом с Артемом у открытой двери.

Какой-то боец ругал дежурного, что в ведре мало воды — нечем умыться.

— Остановки не было, — оправдывался Артем. — Вот скоро станция, сбегаю принесу...

— А скоро станция-то? — спросил кто-то из бойцов.

И, будто в ответ, поезд замедлил ход, показались строения, заскрипели тормоза.

— Эй, Артем! — закричал Постойко. — Дуй сразу за водой, и чтобы как из пушки.

Артем громыхнул ведром и, не дожидаясь, пока поезд остановится, выпрыгнул из вагона.

Это оказался небольшой разъезд. Машинист на ходу получил жезл, и эшелон не остановился, только замедлил ход. Но Артем успел набрать воду и бросился догонять свою теплушку. Товарищи протянули руки, подхватили ведро, а затем и Артема.

— Вот это дело! И умыться можно, и щей сварить.

Пока бойцы умывались, закипел большой полуведерный чайник; из носика вырвалась резкая струя пара, крышка стала подпрыгивать и дребезжать. Бойцы полезли на нары за вещевыми мешками, стали извлекать из них не очень-то богатые запасы. Загремели жестяные кружки. Артем, налив в кружку кипятку, озадаченно посмотрел на нее.

— Нет ли у кого сахаринцу?

Никто не откликнулся. Все молча, сосредоточенно тянули из кружек пахнущий дымом кипяток.

— Хороша заварка, — сказал Постойко, — с такой заваркой и без сахарину можно.

— Без так без... — согласился Артем.

Дежурство его кончилось. Он свое дело сделал: сбегал за водой, вскипятил чай, подмел вагон, теперь можно было взяться и за книгу. А может, поспать? Ведь ночью не спал. Но нет, спать не хотелось, а книга была интересной — «Мартин Иден» Джека Лондона.

— Вот человек, — сказал Артем Васе Пудову, — работал и учился, стал образованным, только лучше ему не стало. Капитализм таким ходу не давал. А вот мы, когда с врагами разделаемся, укрепим советскую власть, уж я доберусь до учения и до книг. И мне будет польза, и революции!..

— Постой, постой, — сказал Пудов, — ты что, в студенты метишь, а потом и в господа?..

— Эх, голова, — сказал Артем, — так ты думаешь, что только господа должны быть образованными. А рабочему знания не нужны, и так проживет? А как же мы будем новую жизнь строить, вслепую?

В разговор вступила обычно не очень разговорчивая Валя.

— Обязательно будем учиться, — сказала она, — и обязательно будем много знать и уметь. Артем правильно говорит. Вижу, читать ты любишь, — обратилась Валя к Артему. — Какое ты произведение больше всего любишь?

— «Буревестник» Горького, — ответил Клевцов.

— Я тоже Горького люблю. Люблю его «Песню о Соколе».

Валя Грачева была ткачихой, работала на ткацкой фабрике, на Выборгской стороне. Она с винтовкой в руках участвовала в штурме Зимнего дворца. Ее хорошо знали бойцы и с уважением относились к ней.

— Что ж, можно и поучиться, — добродушно согласился Пудов. — Я не против.

— Вот я думаю тоже... — Валя не успела досказать, что же она еще думает. Вагон резко качнуло, заскрежетали колеса, сбавляя скорость.

Красногвардейцы встревожились неожиданной остановкой. Артем выглянул из вагона. Впереди был виден перелесок. За ним, на холме, чернели крыши небольшой деревеньки. До перелеска, почти от самой железнодорожной линии, лежало вспаханное поле, усеянное серыми валунами. Это были уже знакомые Артему места. Вон вдали монастырь, — видны его золоченые маковки. А там, верст через десять, будет село Широково.

Впереди хлопнул винтовочный выстрел.

— Полундра! — Постойко бросился к двери, собираясь выскочить из вагона.

— Без паники, ребята, — раздался спокойный голос Лапшина. — Выходите из вагона по одному. Действовать только по команде. Ты, Пудов, обойдешь все теплушки. Пусть бойцы выходят с оружием и сразу в цепь... Пошли...

Бойцы быстро сбежали с насыпи и залегли. Впереди были Лапшин и представитель Вологодского Губкома партии Малин, присоединившийся к отряду в Череповце.

— Не иначе как бандиты, — сказал Малин.

Вологодское контрреволюционное подполье, получив донесение о приближении эшелона питерских чекистов-красногвардейцев, решило во что бы то ни стало задержать его в пути. Враги советской власти готовили в Вологде восстание, с тем чтобы превратить весь Север России в контрреволюционную силу. Навстречу эшелону была направлена банда с приказом, не вступая в открытый бой с чекистами, всеми мерами тормозить продвижение эшелона к Вологде.

Бандиты, выполняя приказ, разобрали железнодорожное полотно, устроили засаду. Эшелон остановился. Послышались одиночные выстрелы. Бандиты стреляли по перебегавшим через насыпь красногвардейцам.

Красногвардейцы пока не отвечали на стрельбу, они ждали команды. Лапшин приказал Артему взять бойцов и скрытно подобраться к лесу, в тыл бандитам.

— Когда мы отсюда ударим, они из перелеска побегут к лесу, вы их там встретите огнем.

В лесу, недалеко от места, где расположился отряд, Пудов заметил человека в рыжем армяке, осторожно ползущего в сторону эшелона. Неожиданно наскочив на красногвардейцев, он метнулся в сторону, но был схвачен Васей Пудовым, прижавшим его к земле. Мужик испуганно забормотал что-то невнятное, называя бойцов «братцами», вглядываясь в них серыми с хитрецой глазами. Вдруг на лице его мелькнула улыбка, глаза посветлели, он, должно быть, понял, кто перед ним.

— Вас-то мне и надобно, — сказал он. — Свой я, свой. Ерофей послал, председатель Комбеда. Гляди-ка на угор, видишь красный флаг? Комбед там и есть. Командир ваш где? — спросил мужик деловым тоном.

— А зачем он тебе? — спросил Артем. — Сейчас бандитов ловить начнем. Только не врешь ли ты, может, сам из бандитов? Смотри, тогда не пощадим.

Артем верил, но в то же время понимал, что необходимо быть очень и очень осторожным. Ведь от действий их группы зависела судьба всего отряда, жизнь людей. А вдруг это все-таки лазутчик?

— Увидишь сам, что наши подмогут, посмотришь!

Отряд укрылся за деревьями, откуда хорошо просматривался перелесок, где скопились бандиты. Справа виднелись красные теплушки эшелона, слева — деревня. «Если мужики действительно помогут, бандитам не поздоровится, — подумал Артем, — что ж наши-то не начинают?»

Но вот бойцы поднялись и побежали от эшелона перебежками к перелеску. Бежать по вспаханному полю было нелегко. Артем видел, как вперед вырвался матрос, где-то в цепи мелькнула красная косынка Вали. Бандиты не выдержали и побежали. Навстречу им из деревни показались вооруженные кольями и косами крестьяне. Бандиты повернули к лесу. Это решило их судьбу. Бойцы Артема открыли огонь, и бандиты, подняв руки, побросали оружие. Бой кончился скоро, да, собственно, боя-то и не было. Питерский отряд не понес потерь, если не считать легких ранений от шальных пуль.

Бойцы пошли к эшелону. Артем задержался, прощаясь с мужиком. Но вот и он двинулся вслед за бойцами. И вдруг увидел человека, притаившегося в кустах. Тот щелкнул затвором карабина, но выстрела не последовало, видимо, кончились патроны. Отбросив в сторону ненужный карабин, бандит, по резкому окрику Артема, направившего на него винтовку, поднял руки. Удивительно знакомым показался Артему этот грузный и сильный человек. Нет, он не мог ошибиться, перед ним был Тихон.

— Тихон? — окликнул Артем.

— Артюха, ты ли это? — воскликнул Тихон. — А я чуть в тебя не стрельнул. Радость-то какая! Хоть вовремя карабин бросил. Опусти, опусти винтовку-то, а то невзначай и выстрелишь, — испуганно попросил Тихон.

— Ладно, иди вперед, там разберемся.

Артем видел, как Тихон целился в него, а потом бросил карабин. Не мог же он знать, что Тихон сделал так только потому, что кончились патроны.

— Ну, опусти винтовку, христом богом прошу. — Говоря это, Тихон медленно подходил.

— А ну, иди быстрее, — нерешительно сказал Артем.

Эта нерешительность дорого обошлась ему. Приблизившись, Тихон внезапно нырнул под ноги Артема, схватил их и рванул на себя. Тот упал, успев все же нажать спусковой крючок. Раздался выстрел. Но так как Артем не целился, то Тихон остался невредим. Он навалился на Артема, ударил его свинчаткой по голове и, подхватив винтовку, побежал в лес.

На выстрел прибежали бойцы. Увидев убегающего человека, стали стрелять ему вслед, но промахнулись. Тихон ушел.

...Артем очнулся в теплушке на нарах. Вагон двигался, монотонно стучали колеса. Боли Артем не чувствовал, однако голова была тяжелой, ее невозможно было поднять.

— Лежи, лежи, — услышал он голос Вали. — Твое счастье, что свинчатка только скользнула по голове, а то могло быть и хуже. В бою всякое бывает. А все-таки верх взяли мы, банду ликвидировали. А ты теперь спи. Спи спокойно.

Артем с трудом повернулся к стенке вагона и притих. Спал он недолго.

— Ну как? Не болит голова? — спросил Лапшин, присаживаясь на скамью.

— Нет, голова не болит, совесть болит, что бандита упустил.

— Да, пожалуй, не следовало его упускать, — сказал Лапшин. — Это тебе урок. Злее будешь! Вот и Вологда... Сможешь встать? — спросил Лапшин.

— Смогу, — ответил Артем, поднимаясь с нар.