Артем и с ним группа рабочих-красногвардейцев Металлического завода были командированы на Сестрорецкий оружейный завод за винтовками для отряда Красной гвардии.

На перроне к ним подошел китаец. Это был известный среди рабочих угольщик Ли. Он что-то говорил, путая русские и китайские слова. Кто-то из рабочих сказал:

— Ребята, так он ведь с нами ехать хочет!

Ли быстро-быстро закивал головой: мол, правильно, наконец-то поняли, и Артем хлопнул его по плечу.

— Ладно, браток. Хочешь вместе ходить, давай вместе...

В кармане у Артема лежало аккуратно сложенное удостоверение. «Дано сие от Выборгского районного Совета рабочих и солдатских депутатов товарищам Клевцову, Пудову, Зарубину, Сергееву, Ломовицкому и Гришину с завода Металлической компании в том, что названные товарищи командируются в качестве делегатов в Сестрорецк для получения огнестрельного оружия (винтовок), что и удостоверяем подписью и приложением печати».

Артему нравилось, что его имя стояло первым; очень торжественно звучали слова «огнестрельное оружие», и то, что все они именовались делегатами, имело свой, особый смысл.

Паровичок протащил их мимо «чухонских» дач. Справа был Разлив, и один из рабочих мечтательно вспомнил, как он ловил в этих местах рыбу. По его словам выходило, что щука здесь кидается на приманку как бешеная, лещ стоит в очереди за любым мало-мальски съедобным червяком, а о плотве и прочей мелюзге не приходится и говорить: озеро так и кишит ею. Артем усмехнулся:

— Ну, давай на обратном пути свернем, половим.

— Что ты! — испугался рабочий. — У нас винтовок будет несколько сот. Вот в другой раз можно и половить.

Ли, не понимавший ни слова из этого разговора, только улыбался, разглядывая никогда раньше не виданные места. Потом он перестал улыбаться, лицо у него сразу сделалось каким-то жестким и непроницаемым, и только в узком разрезе глаз метались беспокойные зрачки.

— Загрустил парень, — сказал кто-то.

Вдруг Ли, словно поняв, что речь зашла о нем, протянул руку к крышам двух захудалых домиков и что-то быстро заговорил по-китайски. Артем уловил только одно слово «фанза» и кивнул.

— Да, бедные фанзы, Ли. В России бедные, в Китае бедные...

— Бедный, бедный, — обрадованно закивал Ли.

А один из рабочих изумленно спросил Артема:

— Ты что, по-китайскому понимаешь? Скажи пожалуйста!

Артем усмехнулся.

— Ничего я не понимаю. Ты бы тоже понял. Нужда, дядя, на всех языках одинаково говорит.

Паровичок свистнул, подъезжая к Сестрорецку.

В заводском комитете, показав удостоверение, Артем спросил:

— Что это у вас здесь, Невский, что ли? Буржуев видимо-невидимо.

Председатель заводского комитета, читая удостоверение, сказал:

— Это еще что! Ты к заливу поближе подойди — не то увидишь. Значит, винтовки? Ошалел ваш Выборгский Совет: сколько уж дали...

— Другим заводам мы тоже даем, распределяем, — ответил Артем, испугавшись, что вот сейчас ему откажут и он явится на завод ни с чем.

Сидевший у окошка мужчина сказал председателю завкома:

— Надо дать. Больно парень знакомый. Клевцов, да? Где батька сейчас?

Артем улыбнулся. Вспомнилось смешное имя этого человека — Павлин. Виноградов снова сказал все еще читавшему удостоверение председателю завкома:

— Ну, чего ты задумался? Надо дать оружие. Корнилов под самым Питером. Ну, а как же батька?

— Не знаю, — ответил Артем. — Я его давно не видел. Все вот с оружием вожусь.

— Другим заводам в самом деле даешь или так, для важности, сболтнул? — спросил Виноградов.

— Вот не верят! Только вчера перевез на «Новый Леснер» сотню винтовок, да еще половина сегодняшних пойдет заводу Барановского, — ответил Артем.

Предзавкома, прислушивающийся к разговору, махнул рукой и ушел, сказав:

— Я на полчаса, вы погуляйте пока.

Павлин, улыбнувшись, кивнул Артему:

— А он, пожалуй, прав. Сходите с ребятами на залив — потом своим расскажите, что богатеи делают, пока Корнилов собирается революцию за глотку взять.

— Я уже видел, — насупился Артем.

— А ты сходи все-таки...

Артем с товарищами нехотя вышел за ворота. Поджидавший их здесь Ли обрадовался, он всем своим видом говорил: «Где же винтовки? Я готов нести хоть тысячу штук сразу!»

— Идем, Ли, — сказал ему Артем. — Как там у вас богатых называют? Мандарины, что ли? А я тебе наших мандаринов покажу.

...Здесь, над заливом, высились сосны. Ветры годами делали свое дело, — это они искривили деревья. В жарком августовском воздухе крепко пахло хвоей, смолой, морем. Запах был свежий, пьянящий, и Артем, увидев с дюн ровную, зеленовато-серую гладь залива, восторженно выдохнул:

— Ах ты, черт, хорошо как!

— Что хорошего-то? Гляди!

Он повернулся. Почти рядом с ними бронзовый толстяк, сидя в шезлонге, читал газету. Чуть поодаль лежали под большим зонтом женщины; на маленьком столике стояли вазочки с полурастаявшим мороженым. И дальше, насколько хватало глаз, весь пляж был усыпан бронзовыми телами — толстыми и хилыми, в ярких купальных костюмах. Где-то близко вдруг рявкнул в трубы и ударил в литавры военный оркестр.

Артем смотрел не отрываясь. Кто-то издали крикнул, когда оркестр затих: «Господа, Вертинский!» И женщины, лежавшие под зонтом, бросились на крик, придерживая руками развевающиеся воланчики.

— Пойдем, — тронул Артема за рукав Пудов. — Ну их к дьяволу. Смотреть противно.

— Верно, противно! — отозвался Артем. — А хорошо бы все же искупаться.

— Пойдем, честное слово, в одной воде с такими купаться...

Артем стоял бледный от злости и думал: «Сейчас на заводе работа в разгаре, семь потов сходит, а кто дома, так те в очередях у лавок за хлебом стоят, а эти тут жир нагуливают». Он лишний раз понял, как убог и противен этот мир — мир людей, задыхающихся от жира, мир тунеядцев, в безделье прожигающих свою жизнь. Здесь, на пляже, Артем впервые так близко увидел этот сгусток старого мира, и этот мир был для него омерзителен.

Когда они вернулись на завод, рабочие-оружейники уже сами грузили длинные ящики в кузов грузовика. Павлин Виноградов стоял рядом с предзавкома и, едва Артем подошел, спросил его:

— Ну, как прогулялись?

— Для чего вы их здесь бережете? — гневно спросил Артем.

— Ну, ну! — примирительно ответил Виноградов. — Всякому, как говорится, овощу свое время. Видел, значит, как буржуи время проводят, пока мы спину на работе гнем? — Он протянул Артему бумагу и карандаш: — Вот распишись здесь.

Артем, послюнив карандаш, взглянул на слова и цифру — «огнестрельного оружия (винтовок) двести», расписался и сказал тихо и зло:

— А между прочим, вот бы этих там, на пляже, из винтовок-то? Если вы сами стрелять не умеете, когда время придет, приглашайте нас. Научим.

Председатель завкома оторопело поглядел на него, а Павлин Виноградов захохотал, откидывая голову:

— Ай да большевистская порода!

* * *

Девятнадцатого августа Корнилов сдал Ригу немцам и этим открыл подступы к Петрограду. Буржуазия, чтобы спасти свои капиталы, страшась большевизма, страшась рабочих, была готова броситься в объятия немцам. Через несколько дней генерал Корнилов приказал 1-му Кавказскому конному корпусу из Финляндии двинуться в Петроград. На Петроград двинулся и 3-й корпус контрреволюционного генерала Крымова.

Большевики призвали рабочих дать отпор корниловщине. Красная гвардия была готова к боям. Испугавшийся насмерть, Керенский выпустил из тюрем арестованных по делу об июльской демонстрации. Под Петроградом стали рыть окопы, сооружать заграждения. На борьбу с Корниловым, под командованием Лапшина, ушел и отряд Красной гвардии, в котором командиром отделения был Артем.

Контрреволюционная авантюра царского генерала Корнилова провалилась. Его войска не дошли до Петрограда, а он сам бежал на Дон. Отряд Красной гвардии Металлического завода вернулся в город.

На следующий день после возвращения Лапшин велел Артему вечером прийти на собрание большевистской организации завода.

И вот Артем на собрании. Он сел сзади, стараясь быть незамеченным.

После того как дядя Саша велел ему прийти на собрание, у Артема весь день радостно и тревожно билось сердце. Он так ожидал собрания, что ему казалось, что все часы отстают.

Собрание открыл Лапшин. Его же выбрали и председателем, секретарем избрали дружка Артема — Васю Пудова.

Лапшин объявил повестку дня:

1. Текущий момент.

2. Прием в партию.

Доклад о текущем моменте делал представитель Выборгского районного комитета партии — Клевцов.

Артем не видел отца с июльских дней и считал, что его нет в Петрограде, что он послан по заданию партии на Север. Каково же было его удивление, когда отец подошел к столу и начал говорить о положении на фронте под Петроградом. Артем только сейчас ясно понял сущность корниловского мятежа и угрозу, нависшую над завоеваниями революционного пролетариата Петрограда и всей России.

Отправляясь на подавление корниловского мятежа, Артем передал Лапшину заявление о вступлении в партию. Сегодня он с тревогой думал о том, как отнесется к его заявлению собрание.

Вот Лапшин прочитал заявление Артема и, положив его на стол, добавил:

— С января он у меня работал. Знаю его. Чистая душа. Он все время был около нашей партии, все поручения выполнял. Да вы знаете его. Он наших красногвардейцев и сейчас обучает. Я считаю, что принять его нужно.

— Знаем его, знаем. Принять... — загудело собрание.

— Нет, так нельзя. Надо высказаться. Может, кто и плохое что про него скажет, — стуча карандашом по стакану, заявил Лапшин.

В президиуме встал Пудов. Он тепло отозвался об Артеме, назвал его настоящим молодым большевиком и сказал, что его пора принять в партию.

— Дайте-ка мне слово, — встал с места Клевцов.

Артема бросило в жар, он с тревогой смотрел на отца.

— Вы знаете, что Артем Клевцов мой сын. Но вырос он без меня: я на каторге был, а он в сиротском приюте. Если бы его заявление разбиралось месяца три назад, то я бы сказал, что еще рано ему в партию. Много у него «мусора» было в мозгах. Вина тут, конечно, не его, — жизнь нелегкая была. Но сейчас Артем, мой сын, — эти слова он произнес с гордостью, — достоин быть в рядах партии большевиков. Он не только аккуратно выполнял наши задания, но за это время он и учился, читал, многое понял...

Собрание большевиков Металлического завода единогласно приняло Артема Клевцова в члены партии. Лапшин здесь же, на собрании, выписал и вручил Артему членский билет.

Домой Артем не шел, а летел, как на крыльях, прижимая к сердцу лежавший в потайном кармане членский билет РСДРП(б) (Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков)).

Отец пришел домой поздно вечером. На этот раз им удалось побыть вместе и поговорить.

— Ты что же, из Архангельска? Так мне Лапшин сказал...

— Да не уезжал я в Архангельск, — засмеялся отец. — Ближе был. Архангельск, должно быть, от меня не уйдет. А может, и не Архангельск, — кто его знает, куда надо будет ехать. Я, милый мой, теперь вроде чиновника по особым поручениям.

Странный человек отец. Ведь с сыном разговаривает, с большевиком, а не с каким-нибудь лопухом, и все же таится, толком ничего не рассказывает о своих делах. Но нет, это не так. Об одном молчит, а о другом говорит охотно. Вот, осторожно надламывая горячую картофелину толстыми пальцами, он говорит Артему:

— В Совете у нас теперь большинство. Понятно, как повернулось? Голосовали две резолюции — нашу и меньшевистскую. — За нами большинство. Меньшевики не верят, требуют переголосовать. Переголосовали. Опять у нас большинство. Чуешь? Понимаешь, что это значит!.. Пора!..