Тревожный январь 1917 года Артем встретил на новой квартире, в которой, скрываясь под фамилией Петрова, жил Лосев, — к нему Щербатов и привел Артема. Встреча с Лосевым была сердечной. Он сразу узнал Артемку.

— А, это ты, — радостно воскликнул Лосев. — Мы с ним старые знакомые, — сказал он Щербатову. — В Вологде познакомились. Он, брат, меня дважды из лап жандармов выручал.

Лосев обнял и поцеловал Артемку. А он, никогда не видевший ласки, так расчувствовался, что не мог вымолвить слова. Стоял и молчал.

— Ну, чего же ты?.. Снимай свою шинель, теперь вместе жить будем. У меня нет никого, и ты один. Вдвоем нам веселее будет. Куда его пристроим? — спросил Лосев Щербатова.

— Он уже работать начал. К Лапшину его под руку пристроил. У дяди Саши он скоро фрезеровщиком станет. Ему очень надо в рабочем котле повариться. В голове у него еще каша.

— Дядя Саша научит, да и мы ему подсобим, поставим парня на дорогу, — ответил Щербатов.

Лосев работал на «Айвазе». Утром они вместе с Артемом выходили из дома и расставались только на Выборгской.

Новая жизнь, начавшаяся так неожиданно, встреча с Лосевым и бесконечные, допоздна, разговоры с ним, прочитанные книги словно бы пробудили Артема. Так бывает с человеком после долгого сна, когда он внезапно проснется и еще долго недоумевает: как же это все получилось, где он, что с ним?

Было бы неправильно утверждать, что Артем все понимал, во всем разбирался. Многое для него оставалось непонятным. В самом деле, хотя он и прошел тяжелую школу нужды и лишений, но учился мало, читал книги без разбора, с людьми встречался в большинстве недобрыми и темными. Дубец был первым, кто ответил Артему на его вопросы. И вот в Питере — Иван Васильевич Щербатов, Лосев, Лапшин. Незаметно, но настойчиво они направляли его внимание, его мысли на сложные отношения, существовавшие в то трудное и грозное время, давали читать хорошие, умные книги.

Лосев, Щербатов и Лапшин, внимательно наблюдая за Артемом, часто задумывались. Семнадцать лет — это возраст, когда человеку уже дано многое знать и понимать. Артем многого еще не знал и не понимал. Он тянулся к знаниям, хотел понять все, что происходило вокруг. Пускай наивно, путаясь в событиях и фактах, но в общем Артем правильно рассуждал о войне, о царе, о капитализме. Такие понятия, как диктатура пролетариата, эсеры, меньшевики, социализм, были для него далеки. Артему требовалось пройти ускоренный курс политических знаний, ведь ему нужно было стать солдатом приближающейся революции. Он должен был пройти школу революционной борьбы.

Правильно считал Щербатов, что прежде всего ему нужно пройти трудовую школу и получить рабочую специальность. Щербатов хотел, чтобы Артем, как и его отец, стал фрезеровщиком, и Артем стал учиться фрезерному делу. Здесь, на заводе, была и другая школа, не менее важная для него. Школой были разговоры рабочих, открыто выражавших свое недовольство, обсуждавших положение на фронтах, рвавшихся в бой с самодержавием, с капиталистическими порядками.

— Смотри, слушай, думай, делай выводы, — говорил Иван Васильевич Щербатов.

И Артем смотрел, слушал, делал выводы. Не всегда они были правильными. Но с каждым днем он понимал все больше и больше.

Лапшин неторопливо раскрывал секреты своего мастерства, а на нетерпеливость Артема, хотевшего все уразуметь сразу, отвечал так, что не поймешь, — всерьез говорит дядя Саша или шутит.

— Станок, милый, к тебе еще не привык. Потерпи, пока привыкнет.

— Когда же он ко мне привыкнет?

— А тогда же, когда и ты к нему. Тут дело обоюдное. А ты хочешь сразу.

— Похрапывай, посапывай, — посмеивались над Артемом другие рабочие, — авось к сорока годам и научишься.

— Зачем к сорока? — говорил Лапшин. — Раньше научится. Придет в одно утро в цех, а станок от радости так и засветится, заулыбается, вот тогда, значит, и подружились. Сразу видно будет.

Дело шло вовсе не так уж медленно. Лапшин был хорошим учителем, большим мастером своего дела. Исподволь, без нажима, где подсказом, а больше показом, он учил Артема.

— Не рви, не суматошься, старайся понять, — говорил дядя Саша своему ученику. — Понять старайся. А руке дай привыкнуть. Тогда все пойдет!

Понять надо было не только фрезерный станок. Понять надо было многое. Артем очутился в огромном рабочем коллективе, жившем своими законами. Здесь ценили умение, мастерство, любили острую шутку, говорили обо всем прямо, открыто. Спорили резко, кляли на чем свет стоит и плохие заработки, и трудную жизнь, и больше всего — войну.

Агитацию среди рабочих вели представители различных партий — не только большевики, но и меньшевики, и эсеры... И в этом надо было разобраться, и это надо было понять.

Как-то Артем спросил у своего учителя:

— А вы что так стараетесь, дядя Саша? Ведь на капиталистов работаем. Нас голодом морят, а сами наживаются. Зачем же нам стараться?

Лапшин ответил не сразу. Он поднял на лоб защитные очки, посмотрел на Артема, хмыкнул, склонился над ящиком с запасными фрезами и долго копался. Достав нужную фрезу, он пристально поглядел на Артема.

— Может, и зря я тебя учу. Ты еще без году неделя здесь, а я полжизни в этом цехе, — задумчиво сказал Лапшин. — Да разве настоящий рабочий человек на работу сердится? Наша сила в том и состоит, что мы умеем работать. На нас земля держится. А то, что мы на них работаем, так это же временно, дура. Еще немного — и будем работать на самих себя, а их по шее... Они на земле временные, а мы постоянные! Понятно? Кому ты будешь нужен, Артем, если работать не научишься? Даже себе не будешь нужен. Ты, брат, счастливый, — скоро все это кончится. Не на них, на себя поработаем!

Больше Артем не спрашивал, для чего нужно трудиться, но с каждым вопросом, а вопросов возникало много, он обращался к Лапшину, и тот отвечал спокойно, уверенно, а иногда и зло. Так старый рабочий учил молодого не только фрезерному делу, но и жизненному опыту, не менее нужному и важному, удалял, как он говорил, «мусор из мозга».

Как-то Щербатов, встретившись с Лосевым на заседании Выборгского комитета, спросил:

— Ну, как мальчишка?

Лосев усмехнулся:

— Ничего, сделаем большака.

— Какого большака? — не сразу понял Щербатов.

— А это он сам такое словечко раздобыл. Слышал его в казарме от солдат. Сильное слово, а? — И повторил про себя, словно взвешивая его: — Большак! Так в народе большую дорогу называют.

Щербатов ответил:

— Вот только времени у меня нет наблюдать за мальчишкой. Вижу его редко. Вроде бы работает. Обтирается около Лапшина.

Еще и месяца не работал Артем на заводе, как его вызвали к управляющему. Он шел к нему со стесненным сердцем: ученика, да еще через посыльного, не станет же зря сам управляющий вызывать. Дядя Саша успел шепнуть:

— Ты, парень, держи ухо востро. Подлейший человек наш начальник.

Стесняясь грязной спецовки, стараясь не задеть мебель, Артем вошел в кабинет и вздрогнул: в одном из кресел сидел тот самый плюгавый шпик, который приводил его в участок. Управляющий восседал за массивным столом, заставленным безделушками, и с любопытством разглядывал Артема.

На заводе управляющего звали Шишкастый из-за тех шишек, которыми были усеяны его лицо и бритая наголо голова. Заметив, что Артем мнется возле дверей, не решаясь ступить на ковер, управляющий ободряюще кивнул:

— Проходи, проходи, садись на стул. — Он повернулся к шпику: — Вот этот и есть? Клевцов, кажется? Ну, чего же ты не садишься?

— Да я постою. Сидеть-то вроде некогда. На сдельщине ведь я.

— Вот-вот, — почему-то обрадовался управляющий. — Но это ничего, ничего. Хоть время, говорят, деньги. Словом, наш с тобой разговор сегодня может дать тебе много денег. Много денег, Клевцов. Ты меня понимаешь?

Артем промолчал.

— Не понимаешь? Ты у меня на заводе недавно, верно ведь?

— Верно.

— Вот видишь, а мы тебя уже и заметили. Мы таких уважаем, даже если они простые рабочие. Ты у господина Рогожина жил?

— Да, — ответил Артем.

— Он тебе родственник, что ли?

— Нет.

— Кто же?

— Никто.

— Вот тебе и раз. Да ты не стесняйся. Сейчас на оборону многие из разорившихся господ работают.

«Так вот они за кого меня принимают, — подумал Артем. — Но куда все же клонит Шишкастый? Дураком прикинуться, что ли? С дурака и спрос меньше».

Наконец управляющий, сцепив на груди пальцы, подался вперед.

— Короче говоря, ты должен нам помочь в одном деле...

Артем понимающе улыбнулся.

— Так я и помогаю. На оборону работаю...

Шишкастый неторопливо перебил его:

— Это все так, все так, юноша, но ты не понял меня. Нам надо, чтоб ты по-другому помогал, помогал с врагами бороться.

— А где ж враги-то? — искренне удивился Артем.

— Они, юноша, рядом с тобой работают.

— Чего ж их не забирают?

— А вот не забирают потому, что мы не знаем точно — кого? Ты знаешь, кто такие большевики? Слышал, наверное?

Артем мотнул головой. Шишкастый обменялся со шпиком быстрым, понимающим взглядом. Артем понял, что сделал что-то не так. Переминаясь с ноги на ногу, стараясь исправить ошибку, он нерешительно сказал:

— Говорят, будто есть такие. Я слышал. Таких, говорят, легко отличить: они все длинные, потому и большевики.

Шишкастый усмехнулся.

— Ну, а Лапшин, по-твоему, не большевик? Чему он тебя учит?

Артем, казалось бы, удивился.

— Как чему? Обыкновенно — у шестерен зубья нарезать. Опять же сверла...

— Ну, а Щербатов? Ты знаешь Щербатова?

— Знаю. Смешливый мужик, так он же на другом участке работает.

— Книги они дают тебе читать? Какие книги ты читал?

— «Тайны венценосцев», — ответил Артем. — Про сыщиков читаю: Шерлока Холмса, Ника Картера... Интересно.

Если вначале он только догадывался, то теперь твердо знал, чего хотят от него эти люди. Нет, их расчеты не оправдаются. Не на того напали. Прав дядя Саша, надо быть осторожнее. И держаться поглупее, может, и отступятся от него.

Но отступаться от него не хотели.

— Ну, а песни... Песням каким тебя учат? — спросил Шишкастый.

— Да, вот Лапшин каким песням тебя обучал? — добавил плюгавый человечек.

И вот тут Артем разошелся, его так и понесло, как телегу на скользкой мостовой. Какая-то озорная радость овладела им, он уже не боялся сорваться, разоблачить себя. С силой притопнув ногой, он бойко запел:

Шпик понял, что Артем просто прикидывается, и от уговоров перешел к угрозам:

— Так вот, — сказал шпик, — выбор у тебя, парень, небольшой: или ты будешь нам помогать и за это еще деньги получать, в люди выйдешь, или придется тебе... — Он изобразил пальцами решетку и показал Артему.

«Да, выйдешь с такими в люди», — с горечью подумал Артем. Он на минуту представил, что вот он станет таким, как Мишка Косой, как Тихон или этот плюгавый шпик. Его передернуло от омерзения, и он едва не выругался.

Управляющий и виду не подал, что разозлился. Покачиваясь в кресле, он улыбался, словно только что выслушал очень остроумную шутку.

— А ты, юноша, талант. Как знать, может быть, будущий Шаляпин в тебе сидит. Подойди сюда, — сказал управляющий, вынимая из стола листок.

Артем подошел.

— Читай! — сказал управляющий, протянув ему листок.

Артем узнал листовку, которую читал месяц назад на стене и за которую сидящий здесь шпик свел его в полицейский участок.

— Узнаешь? — спросил шпик. — У тебя в инструментальном ящике нашли.

«Вот оно, как дело повернулось», — подумал Артем и уже по-настоящему испугался. Он знал, что этим людям ничего не стоит с ним расправиться. Управляющий, по-своему расценив его растерянность, решил, что сейчас полезно отпустить рабочего, — пусть подумает, деваться ему некуда.

— Ну вот, понял, — сказал он. — А сейчас иди, я тебя скоро опять позову. Только дело знай: обо всем, что Щербатов и Лапшин, ну и другие там говорят, — все мне передавай. А иначе... Словом, знаешь, время военное!

Когда Артем передал Лапшину разговор с управляющим, тот только руками развел:

— На провокацию тебя, милок, хотели взять. И меня, стало быть, в большевики записали? На старости-то лет?

— Но почему, дядя Саша, они именно меня, а не другого вызвали? — недоумевая и волнуясь, спросил Артем.

— Это, милый, — ответил Лапшин, — тебе большая честь оказана или очень уж они встревожились, почувствовали, что земля горит под ногами. Раньше осторожнее людей подбирали и не в кабинетах с ними разговаривали. А с тобой почти что в открытую. А может, они и знают, что ты сын большевика Клевцова, и нарочно хотят тебя запутать в предательстве. И это возможно. Потому они тебе и честь такую оказали — сам управляющий в кабинет к себе вызвал. Вот, Артем, какие тебе задачи жизнь ставит, можно сказать, с малолетства. Но ничего, крепче будешь. А насчет друзей, что их у тебя нет, они ошибаются. Есть у тебя друзья...

— Спасибо, дядя Саша, — сказал Артем.

— И тебе спасибо, — строго сказал Лапшин, — что чист ты душой. Ничего, не поддавайся...

— Может, мне еще и Щербатову рассказать, посоветоваться.

— Что ж, и то дело... Он — умная голова, может, что-нибудь и присоветует. Только ты к нему в эти дни не ходи, за тобой, видимо, присматривают. Я сам с ним поговорю...

* * *

Сообщение Артема насторожило не только Лапшина, но и Щербатова, однако они решили, что охранка с помощью управляющего пытается подобрать ключ ко всей заводской организации. Для них Артем — только ниточка. К людям, более опытным, они подступиться не решаются, а рабочий-подросток, неопытный, им кажется орешком, который легко раскусить.

— А ты молодчина, — похвалил Щербатов Артема. — Вызовет Шишкастый еще раз, — ты ему отчебучь что-нибудь такое... — он покрутил рукой.

Через три дня Артема снова вызвали к управляющему. Он уже знал, что говорить этому «глупому пингвину».

Шпика на этот раз в кабинете не было. На том месте, где он сидел, сейчас полулежала в кресле томная некрасивая девица. Она была похожа на управляющего, и Артем догадался, что это его дочь.

— Ну-с, так как? — спросил управляющий.

Артем сделал загадочное лицо.

— Говорят... — прошептал он.

Управляющий настороженно взглянул на него, словно бы поторапливая.

— Ну, кто?

— Щербатов. Ну и Лапшин поддакивает. Вчера, значит, дело было. Неловко мне только... — он взглянул на девицу.

— Да говори же ты! — Шишкастый махнул рукой.

— Начистоту, что ли, высказать? — спросил Артем. — Одним словом, подошел вчера Щербатов к Лапшину, взял фрезу и говорит: «Что этой фрезой сделаешь? Ей не только зубья у шестерни не нарежешь, а даже у управляющего с головы шишку не сковырнешь!»

Артем замолчал, с глуповато-радостной улыбкой наблюдая, какое впечатление произвели его слова на управляющего. Девица вспыхнула и отвернулась. Управляющий, не ожидавший ничего подобного, издал какой-то нечленораздельный звук и махнул рукой. Это должно было означать: «Иди». Артем, наклонившись, подошел к дверям и, как в прошлый раз, обернулся у порога и хотел что-то еще сказать.

— Во-он!

Артем не стал дальше искушать судьбу. Он бегом промчался по коридору, слетел с лестницы и через несколько минут задыхаясь подошел к Лапшину. Тот поглядел на него через очки, потом сдвинул их на лоб и поглядел снова.

— Чего радостный? Деньги получил?

— Как же, получил! — крикнул Артем. — Я такое отчебучил!..

Задыхаясь от смеха, он рассказал Лапшину о том, как подавился злостью управляющий. Но Лапшин не смеялся.

Он постучал себя по лбу рукой, потом постучал по ящику и укоризненно сказал:

— Дура! Ой, дура! Перешутковал ты, брат, как бы худо не было.

* * *

Вечером Лосев, вернувшись с работы, сухо сказал Артему:

— Натворил дел, парень?

Артем испуганно глядел на него. Что он натворил? Ведь Щербатов сам же велел ему «отчебучить чего-нибудь такое», вот он и отчебучил. Шишкастый его шутки теперь вовек не забудет.

— Ты думаешь, там дураки сидят? Они поняли, что ты заодно с Лапшиным и Щербатовым. Управляющий совсем озверел. Шутить, милый, надо тоже умеючи.

Артем тихонько охнул.

— Как же...

Лосев оборвал его:

— Ну и ничего. Пусть злится. Не то теперь время. Не так просто таких умельцев, как Лапшин и Щербатов, с места столкнуть. Где замену найдешь? А завод работать должен? Должен! А вот тебе на завод идти нельзя. Этот шпик, Казаченко, давно на тебя зуб имеет. Ты с ним что, и раньше встречался?

Артем рассказал, как шпик за чтение прокламации притащил его в участок.

— Как же я теперь? — спросил он у Лосева.

Лосев долго ходил по комнате, потом остановился и, неожиданно ласково проведя ладонью по мягким, светлым волосам Артема, тихо сказал:

— Придется, брат, опять в солдаты. В армии тоже свои люди нужны.

Артем почувствовал, что вот-вот расплачется, и не от того, что ласка была короткой, незнакомой ему, а от последних слов Лосева, которых он ждал так долго и так нетерпеливо. «Свой я, свой! — радостно подумал Артем. — Хоть и глупость допустил, а все равно свой».