Долго не мог привыкнуть Артемка к большой и тихой барской квартире Рогожина. Всюду старинная тяжелая мебель, горки с фамильным хрусталем, глухие шторы на окнах, картины в золоченых рамах. Все это угнетало. Правда, Рогожин был с ним ласков, однако мальчику казалось, что за этой ласковостью скрывается жалость одинокого человека к случайному знакомому, да еще подростку, нуждающемуся в поддержке.

От няньки Рогожина, Надежды, Артемка узнал, что жена Рогожина уехала за границу с Рябушинским — сыном известного богача — и «бросила Митеньку, а он, сердешный, уж так любил ее, да и теперича любит. Извелся весь от тоски».

Старая нянька Рогожина, она же и кухарка, прослужила здесь тридцать лет и считалась в доме «своей». К Рогожину она относилась с тем болезненным и ревнивым вниманием, с каким относятся матери к очень избалованным детям. Может быть поэтому, она привязалась и к Артему — чужому для нее человеку, которого, как ей казалось, любит ее Митенька. Вечерами Артем рассказывал ей о себе, о Вологде, о войне, и Надежда, сидя у остывающей плиты, тихонько вздыхала и краешком платочка вытирала слезы.

Вскоре после приезда в Петроград мальчик отправился побродить по родной Выборгской стороне, где прошло его раннее детство. Недавно выпавший снег растаял. Была оттепель. Под ногами хлюпала серая масса. От Невы поднимался пар, — река еще не замерзла, хотя и был конец декабря.

На Сампсониевском проспекте было малолюдно, и Артемка шел не спеша, старательно обходя лужи. Этот проспект он помнил смутно. Где-то здесь надо было свернуть, чтобы попасть на Безбородкинский, но где именно, он не знал и собирался спросить кого-нибудь из прохожих. Пока же он безразлично рассматривал вывески, волнуясь от ожидания того момента, когда увидит знакомый дом, лесенку в заветную комнатку, где когда-то жил с отцом.

Внимание Артемки привлек приклеенный на стену лист бумаги. Он подошел и стал читать. Сразу на него пахнуло свежим ветром, предчувствием больших событий.

На листе бумаги печатным шрифтом было написано:

«К пролетариату Петрограда!

С каждым днем жизнь становится труднее... Война, кроме миллионов убитых, несет и другие беды: продовольственный кризис и связанную с ним дороговизну. Страшный призрак «царь-голода» угрожающе надвигается на нас. Довольно терпеть и молчать! Чтобы устранить дороговизну и спастись от надвигающегося голода, вы должны бороться против войны, против всей системы насилия и хищничества...»

Артем любовно расправил загнувшийся угол листовки. Для него эта листовка была радостной неожиданностью. Там, в Вологде, Дубец прятал прокламации, доверял их только самым верным людям, а здесь она висела на видном месте, и любой мог ее прочитать.

Он так увлекся чтением, что даже не заметил, как подошел к нему незнакомый человек и, прочтя текст, горестно покачал головой:

— Ай-яй-яй!.. Как же это они посмели? Это про власть-то, про царя самого! Вы как думаете, молодой человек?

— Ничего я не думаю, — буркнул Артемка.

— И напрасно, напрасно. Вы что же, живете здесь?

— Нет, не живу.

— Мы вроде бы знакомы. Я на Сампсониевском живу. Не встречались?

— Нет, не встречались.

Незнакомец — щуплый человечек с маленькими, беспокойными глазами — оглянулся, вздохнул и взял Артема за рукав шинели. Рука неожиданно оказалась цепкой и крепкой.

— Ну, тогда пойдем. Может, расскажешь чего-нибудь интересное. Я ведь видел, как ты наклеивал прокламацию.

Не понимая, зачем он это делает, Артемка сделал попытку вырваться, но, увидев черный ствол нагана, смотревший ему в лицо, притих. Незнакомец насмешливо протянул:

— Ишь ты, прыткий какой! А ну, не будем бегать...

Убегать было действительно бесполезно. Человек ногтями сорвал со стены прокламацию, наклеенную наспех, и снова так же насмешливо сказал:

— Не та фирма... Пошли!

Артемка понял, что это шпик. Так глупо попасться лишь за то, что остановился прочитать и расправил плохо наклеенную на стене листовку. Конечно, его освободят, когда он скажет, что остановился случайно, шел по своим делам и ничего не знает. Да, но куда он шел? А фамилия как? Этого он сказать не может. Надо сказать, что шел домой, на квартиру Рогожина.

Внешне он старался казаться спокойным, даже равнодушным. Успокоился и шпик, хотя все еще держал руку в кармане, куда сунул наган и обрывки прокламации.

Никто из прохожих, попадавшихся навстречу, не обращал внимания ни на паренька в серой солдатской шинелишке, ни на мужчину в просторном драповом пальто.

* * *

Из полиции Артемка вернулся поздно. Встревоженная Надежда накинулась на него с упреками, что он бегает бог знает где, а Митенька беспокоится и до сих пор не спит.

— Велел зайти к нему, как придешь.

Артем рассказал Рогожину, как его допрашивали в участке. Рогожин слушал отвернувшись. Ему неприятен был этот разговор.

— Ладно, что все обошлось, — оборвал он Артема. — У тебя тут гость был. Вон, посмотри на столе.

На столе лежал клочок бумаги с адресом: Литейный проспект, 7, квартира 16, Щербатов. Эту фамилию еще в Вологде дал Дубец и велел зайти к нему насчет работы.

— Он назвался твоим родственником, — сказал Рогожин. — Просил приехать завтра вечером. А сейчас иди спать.

Еще и еще раз прочитал мальчик клочок бумаги. «Щербатов! Конечно, это тот, о котором говорил Дубец. Но как он узнал, что я приехал? Наверное, Дубец ему написал. Может, Дубец и Рогожина просил приютить меня на первых порах», — думал Артемка, собираясь спать. Но сна не было. Тогда он вынул из-под подушки томик Горького, который еще днем взял у Рогожина.

Артемка впервые читал такое. С замиранием сердца прочел он «Песню о Буревестнике». Перечитал еще раз. Заучив ее почти наизусть, он отложил книгу и задумался: «А ведь этот Горький написал свою песню о революционерах-большевиках. Большевик, он и есть «Буревестник». Значит, мой отец тоже «Буревестник». «Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник...»

Утром Артем принес Рогожину чай и спросил его:

— А скажите, кто этот Горький?

— Что, понравилось? — спросил Рогожин.

— Да.

— Это очень хороший писатель... Он для народа пишет.

«Значит, для нас», — подумал Артем.

— Дмитрий Алексеевич, а нет ли у вас еще книг Горького?

Рогожин подвел его к книжному шкафу и, показывая на полку, сказал:

— Будешь брать отсюда, но, когда книгу прочтешь, снова на место ставь.

* * *

На другой день под вечер Артем поехал в трамвае на Литейный. Он смотрел в окно на прохожих, и ему казалось, что вот сейчас шпик снова вынырнет из толпы. Вчерашнее событие оставило неприятный след.

Артем легко нашел нужный дом, поднялся на пятый этаж и потянул за медную ручку звонка. Прислушался. В передней звякнул колокольчик. Дверь приоткрылась, и женский голос спросил:

— Вам кого?

— Щербатова. Вот записка от него.

— А-а, — протянула женщина, — заходите. Мужа нет дома, но он велел подождать.

Она пропустила Артема в коридор, а потом распахнула дверь в комнату.

— Садитесь к окошку, там посветлей. А шинель сюда повесьте, вот гвоздик. Хотите — почитайте, чтоб не скучать. — Она протянула Артему несколько потрепанных номеров «Нивы», затем взяла со стола чашку и вышла.

Артемка осмотрелся. Единственное окно выходило как-то сбоку на проспект. В комнате было тесно. В углу стоял пузатый старенький комод, покрытый салфеткой, у стены — простой стол и несколько стульев, на окне — горшок с не знакомым ему цветком, на стене — фотографии в рамках. Одна из фотографий, очевидно, изображала хозяйку комнаты в фате и с цветами. Она стояла, положив руку на плечо мужчине. Ее лицо было печальным и напряженным. Зато мужчина («Наверно, это и есть Щербатов в молодости», — подумал Артем) выглядел веселым, пожалуй даже счастливым. Снимались они, наверное, в день свадьбы, на память.

Артем пытался представить, как же должен выглядеть сейчас Щербатов, но не мог этого сделать. Может быть, он за это время поседел, стал худым или, наоборот, потолстел и отрастил бороду.

В прихожей раздался звонок. Взволнованный ожиданием близкой встречи, Артем посмотрел на дверь.

Щербатов вошел в комнату, на ходу расстегивая пальто. К Артему он обратился запросто, будто знал его всю жизнь и ничуть не удивился, встретив его здесь.

— Пришел! Ну, здравствуй, парень. Чего гляделки-то вылупил? Вылезут, обратно не запихнешь. Дай-ка я посмотрю на тебя. — Он подошел к Артему, повернул за плечи лицом к окну и одобрительно кивнул. — На батьку похож. Только тощий очень. Ровно скелет какой. Ну, садись, разговор будет.

Артем сел, вглядываясь в лицо Щербатова. Глаза действительно смешные. Брови лохматились над ними, а усы, тронутые сединой, от улыбки поднимались вверх...

«А ведь он тоже «Буревестник», — подумал Артем.

— Отец о тебе спрашивает, — тихо сказал Щербатов.

Артем, задохнувшись, вскочил:

— Он здесь?

— Не здесь, не здесь. В письме спрашивает. Вот ведь ты какой нервный, аж позеленел весь.

— А вы?

— Что я?

— Мне сказали... родственник... дядя...

Щербатов, усмехнувшись, протянул широкую ладонь, положил ее на плечо Артему и легонько встряхнул:

— У меня таких племяшей — вся Россия. А батьку твоего я лет десять знаю.

— Где отец? — спросил Артем, стараясь не волноваться.

— Все там же, — пожал плечами Щербатов. — Только вот друзей теперь у него стало больше. Все-таки разыскал тебя. Письмо от знакомого получил.

— От кого?

— Ну, это, брат, мое дело.

Артем покраснел. Он понял, что такие вопросы нельзя задавать.

Щербатов смотрел на Артема, и все серьезнее становилось его лицо. Смешливые глаза стали печальными, он понимал, что перед ним сидит всего-навсего семнадцатилетний паренек, не видевший родительской ласки, испивший за свою недолгую жизнь полную чашу житейских горестей, испытавший полуголодную жизнь, хвативший лиха.

— Пойдешь на завод? — спросил Щербатов. — К себе в цех возьму. Поговорю с мастером. Если какая дурь в тебе и осталась, — выбьем, так и запомни. Где завод Металлической компании, знаешь? Завтра к восьми утра подходи к проходной. Кстати, кто это такой — Рогожин? — Он снова сел, приготавливаясь к большому разговору, о котором как будто совсем забыл. Артем рассказал ему все, что знал о Рогожине, и Щербатов задумчиво провел руками по лицу.

— Удобно тебе у него оставаться?

— Не знаю. Чужое у него все какое-то.

— Да, брат ты мой. Ненадежный этот твой офицерик. Сегодня у него одна блажь, а завтра другая. А тебе надо что попрочнее... Ну ладно, чего-нибудь придумаем. Значит, до завтра. — Он крепко встряхнул Артему руку, помог надеть шинель, спросил: — Не голодаешь?

— Нет. Сейчас нет.

— Ну, не хлебом единым, говорят, бывает сыт человек. — Щербатов, хитро улыбнувшись, подтолкнул Артема к двери.

...Опять хлюпала под ногами снежная жижа. Артем шел и чувствовал, как что-то новое, неизвестное входит в его жизнь. И это новое манило, — ведь впереди были такие люди, как незнакомый еще вчера, знавший его отца и поэтому совсем близкий Щербатов.

Артем не заметил, как быстро спустились короткие январские сумерки и наступила ночь — промозглая, холодная в расплывающихся огнях редких фонарей.

Легко было идти по затихающему городу и чувствовать себя в необъяснимой связи с ним, этим городом, с его огнями, отраженными на мокрых, оледенелых мостовых, далекими звонками трамваев, еще более далекими паровозными гудками. Он впервые видел, как собирается заснуть этот холодный каменный город, такой чужой и чопорный днем и такой по-рабочему усталый вечером.

Ветер гнал тучи, и незаметно начался медленный, тяжелый снегопад. Стало светлее от мириадов снежинок, которые неслись по воздуху, падали на оледеневшие после оттепели тротуары и мостовые.

Артем потерял счет времени и уже не думал, что Рогожин и Надежда будут выговаривать ему за позднее возвращение. Ему было хорошо сейчас. Он разогрелся от быстрой ходьбы.

Шел быстро, подняв голову и подставляя улыбающееся, разгоряченное лицо навстречу летящим снежинкам. Он чувствовал себя счастливым и не задумывался, откуда у него это ощущение — скорее всего от того, что впервые за долгие годы понял, что не один в этом большом, сложном мире.

Почему он не догадался спросить адрес отца? Нет, не надо писать, — он не умеет писать грамотно, пускай сначала напишут другие. Отец... Сейчас он был ближе к нему, чем когда-либо за все эти годы.