«Нуто, плотник из Сальто, мой спутник в первых тайных поездках в Канелли; десять лет он играл на кларнете на всех праздниках. Для него мир целое десятилетие был сплошным торжеством, сплошным весельем. Он знал все деревни округи, всех пьяниц, мошенников и места любовных утех».

Сегодня пятница. 8:45. Я в Санто-Стефано-Бельбо. Сижу на бетонной крыше мастерской Нуто. Как и более шестидесяти лет назад, этим утром, в 8:30, Нуто открыл дверь своей мастерской. Первый замок он провернул шесть раз. В этой части мастерской навалены старые часы. Соседняя комната — та, где живет Нуто. На одной стене висит его портрет, напротив — портрет Павезе. Я там, где должна быть.

На книжных полках под портретом Павезе выстроены все его книги. Его герои, жаждущие самоубийства, его одинокие люди — все здесь. Его Турин, его Пьемонт — здесь. Окруженные моим одиночеством. Окруженные одиночеством Нуто.

Передо мной большой сад с молодыми саженцами. Он возвращает меня к яблоневым садам детства.

Я пытаюсь определить породы деревьев, растущих в свежей зелени. Не получается. Но этот сад напоминает яблоневые сады моего детства. Уносит меня в те дни, когда я находила на земле яблоки и сразу съедала, а по вечерам злилась, когда мать сажала нас с братьями к себе на колени и принималась чистить яблоки.

Тогда я, еще совсем малышка, злилась, что мать не чистит груши, а всё время только яблоки. Когда отец спрашивал, кого я люблю больше — его или грушу, я отвечала:

— Конечно, грушу.

Мой внутренний ребенок считал, что у груши есть вкус, а у отца не может быть такого вкуса. Отец же злился, будто он ребенок, а я его отец. Он переставал меня любить и гладить. «Какой же он ребенок, мой отец», — думала маленькая я.

Кожура яблок, которые чистила мать, падала перед ней в кучу. Теперь здесь, на высоте трех метров, глядя на окружающие меня горные хребты, фруктовые сады, кукурузные поля, на виноградники, поднимающиеся к другим холмам Бельбо, я определяю самое яркое воспоминание детства. Поднявшись на крышу Нуто, я вижу, что она обвита плющом, как балкон моего дома в Стамбуле с видом на Босфор и склон, ведущий к моим холмам.

Тусклые образы детства обретают четкость: те же холмы, тот же запах растений, те же деревья, травы, виноградники, тот же свет. Там, в окрестностях Измира, глядя на Эгейское море, среди горных хребтов, мои детские страхи окружали те же образы, что и здесь, в Бельбо.

Как мы договорились вчера, ровно в 8:30 Нуто проехал мимо на своей машине, и я написала: «Может, я приехала в Санто-Стефано-Бельбо, чтобы избавиться от жизни в литературе. До прибытия сюда я думала, что жизнь сильнее сло́ва, и не хотела упустить ничего в жизни. Но я не могла вырваться из жизни внутри литературы, и это противоречие терзало меня».

Много лет назад, читая в Стамбуле роман Павезе «Новая луна»[18], я не могла представить, что найду Нуто живым, а тем более сяду в его Fiat 126 с номером CN 31 5238. Здесь я постигаю, что литература — более живое явление, чем жизнь, и рождается, переливаясь через ее края.

В Санто-Стефано-Бельбо я понимаю, почему у меня было столько связей с мужчинами. Я боялась остаться одна в своей безграничности и нуждалась в границах другого человека. Но теперь, в своей безграничности, я воспринимаю жизнь глубже, чем когда-либо, и решаю больше не бояться. Нести бремя самой себя легче, чем нести бремя других.

«Я достаточно обошел мир и понял, что каждый человек хорош и равен другому».

Перед тем как поезд входит на вокзал Турина, продавец приходит снова. Он уже снял рабочий фартук. Тщательно причесал седые волосы.

Мы одного возраста. Он называет себя пожилым, я — человеком без возраста.

Чтобы понравиться мне, он щедро надушился. Зная, что с женщинами ему не везет, он всё равно не может удержаться от попыток. Принес банку пива Peroni.

Нуто сидит в тени плюща, читает газету. Я хочу пить. Нуто встает, идет передо мной. Мы входим в мастерскую, затем в ту часть, где стоит его верстак. В темном проходе, ведущем к лестнице на верхний этаж, — груда старых газет. В четвертой комнате, без окон, Нуто хранит всё, что накопилось за более чем сто лет. Пустые бутылки из-под красного вина, которое пил Павезе, наверняка тоже здесь.

Я понимаю, что литературу создают люди вроде Нуто и они же ее хранят.

Он качает воду ручным насосом. Ледяная родниковая вода течет в заросший сорняками сад за мастерской.

— Пей медленно, — велит он.

Мудрость Нуто — это мудрость, основанная на разуме и естественности, созревшая с годами. Он моет бутылку, которую паук щедро оплел паутиной.

Дает мне воду и стакан.

Мы мельком просматриваем газету. Война Израиля с Палестиной продолжается. Немцы в Киле спустили на воду новый катер. В газете его фото. Собака Нуто, восьмилетняя Бийола, больше не лает, когда я прохожу мимо.

Думаю, что в интеллектуальной работе Павезе Нуто представлялся ремесленником, и, возможно, поэтому Павезе назвал свой дневник «Ремесло жить».

Продавец наливает пиво в два пластиковых стакана.

— С пеной или без? — спрашивает он.

Он ведет себя как официант в ресторане своего дяди. С женщиной, которую хочет соблазнить.

Мы чокаемся. Неслышно, из-за того что стаканы пластиковые. Из-за его неудач с женщинами мне его жалко. Даже стаканы не издают звуков, соприкасаясь. Какой безнадежный человек. Он нервно смотрит в окно, не решаясь взглянуть в лицо женщине, которую пригласил на ужин.

Я сказала, что хочу номер в отеле с радио, и он показывает на свой радиоприемник:

— Grundig. Купил в Германии.

Когда он спрашивает, как меня зовут, и узнаёт, откуда я, говорит самую умную вещь, что я слышала:

— Значит, вы знаете еще один язык.

И добавляет:

— Я тоже много путешествовал.

А потом:

— Весь мир ест макароны и пиццу. В Копенгагене, в Лондоне.

Он тащит мой чемодан до вестибюля вокзала, надеясь хоть на пару часов забыть о своих неудачах с женщинами и одиночестве.

На следующий день он просит подождать, пока ему не пришлют список напитков, которые он будет продавать в поезде. На этот раз в рейсе Турин — Венеция.

В Венеции он живет с родней, где всё бесплатно, но у него нет женщины. Мне не жаль его. Те, кто понял, как распространить по всему миру макароны, должны понимать и то, что ответственность за свое одиночество несут они сами.

С листком заказов в одной руке и белой сумкой с радио — в другой он исчезает в толпе, и я тут же убегаю. Одиночество в его глазах достигло болезненных масштабов.

Выйдя с вокзала и перейдя дорогу, я сразу узнаю́ бульвар по описаниям Павезе. Наверняка, это та самая аллея, по которой он чаще всего гулял в Турине.

Будто мы встретимся в угловом кафе и отбросим каждый свое одиночество. Тогда, в Стамбуле, читая его книги, я ожидала увидеть город, пышный, как все европейские столицы, с бульварами и площадями, как Триест. А Турин с первой секунды показался пугающим, гнетущим, омрачающим, таким и остался. Может, потому что Павезе покончил с собой здесь, я теперь рисую эту устрашающую картину. Правда, тогда, встречаясь с его миром, его маленькими радостями, жизненной болью и тягой к смерти, я уже знала, что он убил себя в этом городе. С этими мыслями я перехожу дорогу и останавливаюсь у стойки регистрации отеля «Болонья».

От мысли, что он покончил с собой в этом отеле, я вздрагиваю. Ни в одном отеле коридоры не могут быть такими длинными. Как в «За́мке» Кафки. Как в ночных кошмарах и сокровенных страхах. Коридоры, ведущие к концу жизни. Увидел бы их во сне — проснулся бы с криком. На каждом этаже они тянутся на километр. Темные. Использованные простыни свалены на пол.

В углах — запасные кровати.

В комнате, которую мне хотят дать, облупилась краска на потолке.

— Какая душная комната, — говорю я.

В куче использованных простыней я вижу тело, много тел самоубийц.

Выхожу на улицу побродить по бульварам. По бульварам, полным света и летних людей. Мой страх проходит.

Таща за собой чемодан, я задумываюсь о погружении в глубины города. Кафе полны. Чемодан катится с шумом. Люди в ночи мельком смотрят на источник шума. Мне всё равно. Ищу отель, где не душно, и чувствую, что удаляюсь от самоубийства Павезе. Теперь я живу на улицах его ночей и думаю, в каком кафе он чаще всего сидел и писал.

Молодой парень за стойкой отеля «Рома», работающий в издательстве «Эйнауди», более чуток к Павезе, чем те, с кем он делил комнату.

— Он был пессимистичным писателем, — говорит он.

— Писательство рождается из пессимизма, — отвечаю я.

Мы садимся в лифт, напоминающий вертикально стоящий гроб, возносящийся в темноту. Лифт размером с гроб. Но для более крупного тела, чем у Павезе. Сегодня я пишу эти строки на бетонной крыше мастерской Нуто и понимаю, что Павезе искал и нашел этот гроб, чтобы отправиться к смерти. В последний путь. К самоубийству. Нет лифта более закрытого, более темного, более подходящего для пути к смерти. Самоубийство Павезе отражено не только в его рассказах, стихах и дневнике, но и в его окружении, бульварах, улицах, по которым он ходил, тротуарах, вокзале Турина, площади перед ним, названии отеля, где он покончил с собой, его коридорах, лифте и комнате. Как он целиком жил Турином и родным Бельбо, чувствуя их, так и самоубийство он долго готовил, испытывал и переживал в этих темных, кошмарных, пугающих, мистических местах. Бельбо лишен образов, ведущих к смерти. Это открытый поселок. Поэтому Павезе часто приезжал сюда перед смертью. Его сподвижник по писательству, друг-плотник Нуто, в Бельбо. До сих пор. Через шестьдесят три минуты он снова откроет деревянные двери мастерской, за которыми продолжает жить как продолжение Чезаре Павезе. Можно сказать, что часть Павезе живет здесь или что часть Нуто покончила с собой.

Отель «Рома» — прямо напротив вокзала, с которого Павезе отправлялся во многие путешествия. Или возвращался из всех. В Канелли, в Рим или в ссылку в Калабрию. Площадь называется Сан-Феличе — «счастье». Вернувшись из ссылки с надеждой, что «женщина с хриплым голосом» выйдет за него замуж, он узнал, возможно на этой площади, что она вышла за другого. Упал на землю на площади Сан-Феличе. Я могла бы всю ночь бродить по улицам. Это, возможно, облегчило бы первую ночь в Турине. Самоубийство Павезе сильно влияет на меня в этом городе. Воздух кажется пугающим, облик города — меланхоличным. В городе есть скрытая сила. Сила, в которой прячется вероятность самоубийства и тяга к нему.

Когда два молодых человека подходят ко мне, я уже устала. Не знаю, куда идти. Первое впечатление — они чужды жизни и довольствуются бессмысленной болтовней.

Один из них продолжает толкать мой чемодан, и около 23:30 на улице 2 °Cентября я снимаю номер в отеле «Венеция».

У входа в отель сидит и то ли дремлет, то ли не дремлет маленькая, бледная женщина неопределенного возраста.

Напротив отеля, в котором Павезе останавливался в Бельбо, называя его «Альберго д’Анджело», есть еще один отель, тоже «Рома». Он много раз поднимался в лифте отеля «Рома» и, должно быть, сравнивал его с гробом. Коридоры отеля «Рома» еще более длинные, темные и душные, чем в отеле «Болонья». Эти коридоры — узкие, одинокие, полные боли, беспощадные, отрезающие путь назад от смерти. Комната триста пять, где он покончил с собой, — последняя в этом коридоре самоубийства. Окно выходит на площадь Сан-Феличе.

13:24. Я перехожу в тень. Пью воду, нагретую солнцем почти до шестидесяти градусов. Скамья, на которой я сижу, — из детства Нуто. Павезе, должно быть, тоже сидел на ней. Нуто — единственный, кто сохраняет окружение таким, как есть. И сам он такой же. Спускаясь с крыши и проходя короткий путь под виноградом, я говорю себе: «Ты не только Грушенька из „Родиона Раскольникова“[19] Достоевского, образ которой ты примеряешь на себя, ты одержима, одержима».

Я иду в комнату триста пять. Впереди — парень со стойки администратора. Тонкий, милый юноша. Такой хрупкий, что, кажется, тронь — сломается. Это обычная комната. В ней ни свежо, ни душно. Ни большая, ни маленькая. Ни темная, ни светлая. Ни живая, ни мертвая. Не пахнет ни смертью, ни самоубийством. Такая комната. Она даже забирает страхи, вызванные коридором. Я не слишком впечатлена. Мне сказали, что комнату обновили. Нет в ней следов последнего дня жизни Павезе. Открывая еще одну дверь, я жду, что увижу ванную или шкаф. Мы входим в темное пространство. Ставни закрыты. В темноте я ощущаю тесноту. Не только тесноту. Я ощущаю самоубийство. Расстояние между нами исчезает. Его самоубийство окутывает мое существование. Всё мое время и всю вневременность. Его ставшее вечным самоубийство окутывает меня. Будь я одна, я бы рухнула. Легла бы на эту кровать. Закричала. Заплакала. Вот она, смерть. Все ее виды. Эта комната — гроб. Скрытая могила рядом с комнатой триста пять отеля «Рома».

Та самая деревянная кровать, которую я, кажется, видела на фотографии. Кровать, на которой нашли тело Павезе в одежде. В то время, когда я пыталась в пшеничных полях разглядеть целый мир…

«Быть человеком — это особая деятельность. Требует удачи, смелости, желания. Особенно смелости остаться одному, будто в мире больше никого нет. И думать только о том, что хочешь сделать. Не бояться, если людям всё равно. Ждать годами, умирать. И, если повезет, после смерти ты можешь стать кем-то».

В комнате остались вещи из того дня: деревянный шкаф с четырьмя ящиками, маленький комод и стул. Их сохранность наполняет меня его последним вечером. Потолок, пол и стены обновлены, но в то время из-за них, должно быть, было совсем душно. Дверь за кроватью ведет в ванную.

— Эту комнату тоже сдают постояльцам?

— Она включена в номер триста пять. Никто не думает, что здесь Павезе покончил с собой. RAI снимал фильм. Редко кто сюда приезжает. Я работаю в отеле четыре года. Вы первая, кому я показал эту комнату.

Павезе, должно быть, приходил в эту скрытую могилу комнаты триста пять раньше. Не только чтобы умереть, но и чтобы подготовиться к смерти. Эти места долго обдумывались и переживались: площадь Сан-Феличе, отель «Ром», лифт, коридор, номер триста пять с его скрытой могилой — самоубийство, долго жившее и готовившееся одинокими теплыми летними вечерами Турина. Летними вечерами этого убийственного города.

Спускаюсь в подземный переход, внезапно рядом со мной оказывается служащий отеля:

— Я ушел на обеденный перерыв.

Я рада видеть юношу, который вошел со мной в комнату смерти. Он помогает мне купить билет на поезд до Санто-Стефано-Бельбо. Среди сотен вариантов отправления и прибытия он находит, что мне нужно ехать в 14:00 с первого пути. Я вне этого дня. Не воспринимаю. Затем он идет со мной к отелю «Венеция». Я чувствую его юность и живость. В моей мертвенности. У него несколько седых волос. Они идут его юному лицу. В июльской жаре, в затихшем городе я будто иду рядом с Чезаре Павезе.

Я собираю вещи. Устала. У меня мало вещей, но на сборы мне требуется час. С собой два лишних утюга. (В следующее путешествие я решила взять два радио.)

В 13:00 я сажусь напротив ожидающей вечера пожилой женщины у входа в отель. Она просыпается и пытается открыть светло-голубые глаза.

Вход в отель прохладный. Яркий полуденный свет остается на улице 2 °Cентября.

— Кто ты?

— Я.

— Ты, конечно, ты, но что скрывается за тобой?

…

— Что ты делаешь в этом отеле, в который я то и дело вхожу и выхожу?

— Сижу.

— Вижу, что сидишь. Почему сидишь?

— Я здесь живу.

— Всю жизнь ты жила здесь?

…

— Ты никогда не работала?

— Работала.

— Муж?

— Умер в 1975-м.

— Дети?

— Мой единственный сын покончил с собой 23 января этого года. — Слова «покончил с собой» она произносит по-французски.

— Где?

— В Турине.

— Как?

— Задохнулся выхлопными газами своей машины.

— Почему?

— Из-за любви, — говорит она из глубины своих ста пятидесяти девяти лет.

— А я живу каждый день с новой любовью.

— Это хорошо.

Потом мы говорим о Париже и живописи. Я упоминаю дом Матисса, который видела в Ницце, и хочу сказать, что люблю Матисса больше Пикассо, но она опережает меня:

— Матисс — это Матисс, — произносит она мелодично. Великое имя.

Под навесом Нуто я переписываю фразу Беккета: «Слезы земли бесконечны. Когда один начинает плакать, где-то слезы другого иссякают». Я изменяю ее: «Истории земли бесконечны. Когда один заканчивает свой рассказ, где-то другой начинает. Самоубийства земли бесконечны. Когда один кончает с собой, где-то другой готовится к самоубийству. Когда один умирает, другой где-то рождается».

Прибывая на вокзал за несколько минут до 14:00, я понимаю, что увижу Орацио. Перед тем как поезд трогается, он целует меня. От волнения мышцы его лица дрожат. В этот момент я чувствую себя молодым человеком, который только начинает жить. Понимаю, что не только я каждый день начинаю новую жизнь. Молодые люди, которых я встречаю, замечая эту мою черту, стремятся к тайнам жизни и подходят ко мне, видя женщину, несущую в себе свое прошлое и начало в настоящем.