«Он почувствовал, что мог бы вечно идти вдоль этой гладкой, как зеркало, поверхности моря».

Когда люди спрашивают, кем я работаю, замужем ли я, чем занимается мой муж, кто мои родители, в каких условиях я живу, я читаю на их лицах удовлетворение от моих ответов. И мне хочется закричать им всем: ваше одобрение — лишь поверхность, не имеющая ничего общего с моей реальностью. Ни стабильная работа, ни хорошее жилье, ни то, что вы называете «семейным положением», ни успех, ни признание не составляют моей истины. Я достигла этих простых вещей, потому что вы так устроили эту жизнь. Без всяких усилий. Возможно, даже не работая так, как мне хотелось бы. Достичь вашего порядка в жизни так легко… Но подлинный талант человека, вся его жизнь, кровь, разум, существование, отданные внутреннему миру, для вас не имеют никакой ценности. Вы позволяете человеку похоронить их вместе с собой. Но нет, я хочу, хотя бы молча, выкрикнуть всё это вам в лицо. У меня нет ничего общего с вашим порядком, вашим пониманием разума, чести, успеха. Я одеваюсь, чтобы ходить среди вас. И одеваюсь хорошо. Потому что вы уважаете тех, кто хорошо одет. Я работаю, чтобы быть среди вас. Потому что вы не позволяете мне работать так, как я хочу. Потому что вы не позволяете мне использовать мои инстинкты ни в какой работе. Я делаю это без усилий, и вы думаете, что я чего-то достигла. Всю жизнь вы заставляли меня грызть себя изнутри. Своими домами. Своими школами. Своими рабочими местами. Своими частными и государственными учреждениями вы грызли меня изнутри. Я хотела умереть — вы воскрешали меня. Я хотела писать — вы говорили, что я останусь голодной. Я пробовала голодать — вы вводили мне сыворотку. Я сходила с ума — вы били меня током. Я встречалась с человеком, с которым мы никогда не могли бы стать семьей, и всё равно становились. Я вне всего этого. Этим утром, покидая отель, где я единственная гостья, не зная, к какому автобусному или железнодорожному вокзалу, к какому аэропорту или порту мне идти, я чувствую, что я всё что угодно, кроме хорошего, успешного, упорядоченного человека.

Любая дорога. То, что эта дорога заканчивается в Стамбуле, — случайность. Я не выбирала ни город, ни страну, ни дорогу. Я нигде. И нигде не буду. Ничего не приму.

В этом отеле, напоминающем космический город, годы напролет будут останавливаться тысячи людей. Я — первая из них. Сижу здесь и смотрю на июльское небо, то и дело прикрытое облаками. Разговариваю с людьми. Смотрю на холмы, по которым тоскую. Разве не все холмы — мои? Не вся земля — моя? Не все люди — мои? Разве каждый человек — не я сама? Разве каждый не несет в себе свою любовь? Тогда зачем строить отношения только с одним человеком? Как только ты противишься привычным отношениям, тебя начинают считать чужаком. Прилагают все усилия, чтобы вытеснить тебя из общества. Это общество, эта масса, кажется, не замечает невыносимого отчуждения, которое формирует их существование. Я спасла свой разум из ваших рук. Это прошло. Я буду под своим небом, на своей земле. Я буду идти вечно вдоль ровного и бескрайнего горизонта земель.

Красивые, мелкобуржуазные или высокобуржуазные, яркие, эмоциональные, романтичные, волнующие, искренние, непрерывные, развивающиеся человеческие отношения, отношения в паре никогда не были моей отправной точкой. Такие отношения, постоянные браки, я всегда считала и буду считать ошибочными, ложными институтами общественного порядка. Я сопротивлялась и буду сопротивляться им. Если я кажусь вам соответствующей вашим институтам, то лишь потому что я верю: только так можно сопротивляться. Чтобы противостоять тому, что вы называете успехом, я должна быть как минимум так же успешна, как вы. Иного способа существования я не хочу. Я живу, чтобы изменить человеческие отношения. Нет мгновений ужаснее и безнадежнее, чем те короткие моменты, когда я поддаюсь отчаянным мыслям, что ничего не изменится.

Но всё изменится. Как меняются горы, моря, океаны, озера, равнины, степи и пустыни земного шара, русла рек, ледники, города и деревни, так изменятся и человеческие отношения. Настанет время, когда от человека не будут ожидать дел, противных его инстинктам. Жизнь по правилам — это лишь неподвижность. Ничто иное. Вчера я так сидела на террасе нового отеля. Грелась под солнцем ненасытного мира. Смотрела на его ненасытный свет. Думала о ноябрьском небе. Об облаках над широкой лесной поляной. Обо всех оттенках серого, темных и светлых, в густых облаках, приближающих зиму. О голубизне в глубине маленьких просветов между ними. О путях света, льющегося из этих просветов, которые идут с ветром на запад. О бесконечности ненасытных облаков.

Вчера за мой столик подсели люди. Водитель грузовика, инженер отеля. Рабочие, которые строили там бассейн. Мы вместе пили кофе и коньяк. Один страдал от разлуки с женой. Любовь проходит, любовь приходит, говорили мы ему. Пили за все разлуки, за всю любовь. Как близки мне эти люди, с которыми я разделила мгновения одного июльского дня лишь раз.

Когда солнце клонится к холмам, мы снова на террасе. Снова пьем кофе и коньяк. Один говорит, что его зовут Зоран, и это значит «солнце восходит».

Сейчас восемь утра. Я прерываю писательский процесс. Пора идти. Мне нужно видеть новые картины. Идти, пока не найду картину, которую приму, которая заполнит сомнения внутри меня. На этот раз — до Санто-Стефано-Бельбо. Тридцать два года назад там один писатель покончил с собой, и кажется, будто он ждет меня там. Увидеть холмы, дома, улицы его города, пожить в кусочке природы, что его формировала, — разве это не значит немного пожить им самим?

Я не вернусь на Е–5. Мне нужно идти другими дорогами. Каждая дорога, по которой я иду, должна быть новой.

Небо облачное. Рабочие потоком текут в сторону Турции. Я не могу понять. Не могу понять ничего из того, что происходит вокруг. Хотя ни одна ситуация не кажется мне незнакомой. Но ее невозможно постичь, принять. Человек принимает лишь свои собственные ценности. И они так отличны от общих жизненных суждений… Годы напролет тащить на себе жизнь, противоположную этой, совсем не просто. И легко, и невозможно. Единственное, что мне не чуждо, — мое собственное существование. Возможно, это моя единственная радость. Мое единственное средство связи. Если я не постигну себя, всё мое существование потеряно.

«Единственный грех — не постичь того, что ты сделал».

Везде снуют люди, которые едут в отпуск или возвращаются из него. Арабы, немцы, турецкие рабочие, югославы, люди всех наций. Перед отелем останавливается большой автобус, полный турецких рабочих. Все работающие люди естественны. Люди в отпуске невыносимы, где бы они ни были.

Мне нужно вернуться в свои стены. Жизнь под открытым небом не для меня. Я могу смотреть на небо только из-за своих стен. Найти море, как в Генуе, мне не удастся. Я понимаю, что всё мое окружение и окружение мне подобных — это лишь пространство в пределах наших стен. Наши пляжи, улицы, деревья, любовь ограничены лишь нашими мыслями. Весь наш мир. Нигилизм моей юности, когда мне не было и двадцати, теперь, в момент, когда я покидаю этот большой отель у дороги, возвращается как самая сильная вера. Тогда я видела мир так же, как сегодня, как сейчас, как он простирается передо мной на Е–5.

Моросит дождь.

Пшеница скошена, сложена в скирды на поле. Юношей нет. Юношей, танцующих с флагами. Я не люблю флаги. Не любила их и в детстве. Сегодня нет и солнца, что вчера грело. Зоран не взошел.

Автобус идет из Стамбула. Из него выходят полные женщины в длинных цветных юбках. Они несут большие бутылки воды. Все эти люди много едят и пьют много воды.

В облачное, июльское утро под моросящим дождем я тоскую по Санто-Стефано-Бельбо. По Турину. Я отказалась от Средиземного моря, от солнца, от побережья. Это всё — для отпускников. А я вижу всю жизнь под открытым небом как отпуск. Даже работу. Возможно, чтобы отдалиться от жизни людей разных стран, мне нужно превращать ночи в дни, а дни — в ночи.

Какая необходимость делает всё таким сложным? Слова. Быть всем одновременно: женщиной, мужчиной, ребенком, взрослым, морем, солнцем, ночью, утром, страхом, смелостью, бесконечностью, ограниченностью, тьмой, облаком, любящим, любимым, идущим, стоящим, понимающим, непонимающим, рожденным, нерожденным, сущим и несуществующим ничем.

Мы едем в город на машине одного из работников отеля.

Город называется Ниш.

Он останавливается перед газовой заправкой.

— Машина работает на газе, — говорит он.

То, что машина не останавливается у бензоколонки, — уже радостное разнообразие. По радио передают прогноз погоды на сегодня. Я не понимаю ни слова. Дождь продолжает моросить. Я почти достигла своей обычной дневной усталости. Зуб продолжает болеть. В очереди на заправку скопилось много машин.

Тихие, простые люди. Они не похожи на отпускников. Но когда отправляются в отпуск, становятся такими же, как все. По радио звучит знакомая мелодия.

Всемирный чемпионат по футболу сегодня не звучал у меня в ушах. Это величайшее счастье. Может, до следующего чемпионата я покину этот мир.

Теперь английская песня. Американский английский звучит как родной в каждой стране.

В Нише, волоча за собой чемодан, я ищу аптеку. Я в городе, напоминающем пригород Стамбула. Или я в Стамбуле? Толпа вокруг — как в любом городе моей страны. Товары в магазинах, крестьяне, делающие покупки на субботних улицах, деревня, смешавшаяся с городом, девушки, иногда привлекающие внимание своей красотой и хорошей одеждой.

Я покупаю обезболивающее и антибиотик. Снова волочу чемодан по улицам.

Зачем я здесь? Я далеко от всех. В этом городе, в этой стране, где у меня нет знакомых. Я устала. Если бы не устала, было бы хуже. Но зачем я здесь? Чтобы складывать слова одно за другим? Чтобы испытывать свои границы? Или чтобы в конце такого путешествия рухнуть от усталости в каком-нибудь отеле? Как бы ты хотела исчезнуть в городе, где тебя не знают… Но это не так просто. Досыта ли ты вдохнула ветра? Спроси себя… Досыта ли ты нагляделась на облака? Достаточно ли ты покричала?

Женщины в черных платках напоминают мне о национальных меньшинствах Стамбула, которых становится всё меньше.

Я вхожу в отель «Амбассадор».

На входе полно усталых турецких рабочих. Тех, кто возвращается из Турции или едет туда. Вечно усталые люди.

Я тут же выхожу из отеля.

Много лет назад, в одном из путешествий, в те годы, когда я смотрела на мир мрачными глазами, я провела ночь в этом отеле. Старинное, заплесневелое, пугающее, жуткое воспоминание. Но сегодня, в своем одиночестве, я так сильна и счастлива! Несмотря на ужасную зубную боль. В поиске. Как я независима в любой момент этого путешествия к пределам моих границ. Как глубоко я чувствую свое одиночество. Как я счастлива.

Все самолеты полны. Я сижу в кафе, которым управляет одинокая пожилая женщина. Принимаю лекарства. Эта зубная боль — бунт моего странного организма. Чтобы заставить меня забыть о других чувствах, болит зуб. Пусть он перестанет болеть. Я ничего не помню. Не тоскую. Не хочу.

Сегодня я не успею на рейсы в Рим и Милан. Я перебираю все рейсы: Стамбул — Нью-Йорк — Чикаго; самолет из Сиднея приземляется в Стамбуле. Югославия — Китай, Югославия — Кувейт, Югославия — Англия, Югославия — Франция, Югославия — Скандинавия, Югославия — Голландия, Югославия — Бельгия, Югославия — ФРГ, Югославия — Австрия (Вена), Югославия — Италия, Югославия — Испания, Югославия — Турция — Египет — Сирия, Югославия — Ливия — Мальта — Тунис, Югославия — Алжир, Югославия — Ирак — СССР — Польша, Венгрия, ГДР, Болгария, Чехословакия, Албания, Румыния. Внутренние рейсы: мест нет ни на одном.

Беру билет на поезд до Венеции.

Теперь я сижу на втором этаже высокого здания в центре города. Думаю, что запутаннее: это место или Турция? Почти одинаковая путаница и там, и тут. Передо мной снова памятник победы. Победа одной страны — поражение другой. Победы и поражения проходят через человеческие смерти.

В ресторане — воздух, пропитанный сигаретным дымом. Тюль, грязные занавески. Грязные пепельницы. Воздух, которым не дышат. У всех во рту сигарета. Здесь нет уличных торговцев. Нет новых богачей с золотыми зубами, золотыми цепями на шее, в шелковых рубашках, живущих в больших машинах. Какое счастье — не видеть этих новых богачей, хотя бы временно.

Кричит ребенок. Я иду на вокзал. Воздух невыносим. Оплачивая счет, слышу:

— Откуда ты?

— Ниоткуда.

Потом он спрашивает, насколько меня интересует чемпионат мира по футболу.

— Нисколько! — кричу я.

Спускаюсь по лестнице, кто-то голосит мне вслед:

— Немка, немка!

В автобусе, который едет к вокзалу, глядя на выразительные женские лица напротив, я не ищу связей в этой чуждости, но мысли сами находят их. Не ищу словесных эквивалентов чувств и еду к вокзалу. Я чувствую себя лучше, потому что не на Е–5 и не в новом отеле. Потому что я снова нигде. Я не грущу. Но и не счастлива. Далека от эмоциональных бурь.

«Если бы все жили только разумом здорового человека, жить не стоило бы — было бы скучно. Напротив, прекрасно то, что мир под небом напоминает сборище безумцев».

На вокзале в Нише громкоговорители объявляют о поездах, которые следуют из Стамбула и в Стамбул. Все поезда связаны со Стамбулом. Я пытаюсь отдалиться от Стамбула, а всё напоминает мне о нем.

«Жизнь, — думаю я в такие утра, — вся жизнь — игра под солнцем».

На вокзале в Нише я между длинных вагонов. Здесь тоже есть люди, которые лезут по рельсам, чтобы добраться до перронов.

Один поезд состоит из вагонов, которые следуют из Мюнхена, Парижа и Южного вокзала Вены, другой — из вагонов с вокзала Сиркеджи, следующих в Мюнхен, Париж и на Южный вокзал Вены. Я сяду в этот поезд. Или не сяду? Воспоминания, мысли, тоска, от которых я пытаюсь отдалиться, шагая между двумя длинными черными вагонами, обрушиваются на меня вместе с ливнем, ждавшим весь день в облаках. Из окон длинных темных вагонов, стоящих на двух перронах, не виднеются ли усталые лица рабочих?

Движение. Хорошо, что я снова в движении. Я не иду. Меня несут по рельсам. Вдоль кукурузных полей.

«Но я, но я так далек от всех кукурузных полей и всех пустых небес».

В четверг я продвигалась вперед, теперь возвращаюсь назад.

Суббота, 10 июля.

Я вспоминаю четверг. Часы, когда я сидела между глубокой усталостью и сном, не закрывая глаз. Мгновения, когда я наслаждалась этой смертельной усталостью. Далекие расстояния, где я слушала кларнетные концерты Моцарта. Всё путешествие состояло из музыки Моцарта и смертельной усталости. В конце этого путешествия я встретила Зорана. Тысяча сорок один километр — не ради встречи с ним. Не ради забвения кого-то, не ради того, чтобы быть с кем-то. Лишь ради того, чтобы испытать себя на тысячу сорок один километр.

Я хочу взорваться. Развалиться. Распасться на куски. В купе напротив меня сидит отец с двумя детьми. Девочкой и мальчиком. Девочка старше. Они держат одинаковые соломенные шляпы. Отец говорит, что везет детей к морю. Вдруг я вспоминаю свое детство. Побережье Эгейского моря, города́ Эгейского моря, куда я ездила на старых, медленных поездах. Отца, который вез нас по горам Боздаглар в деревеньку Гёльджюк. У меня не было соломенной шляпы. Я любила поезда и в детстве.

Но в автобусах меня тошнило и рвало. Что я узна́ю в этом мире? — думала я. Однажды, годы, десятилетия назад, спускаясь на автобусе с Боздаглар в Гёльджюк, я увидела бледный труп утонувшего мужчины. Почему я вспоминаю это сейчас, в купе поезда, который идет к Триесту? Почему эти два ребенка с соломенными шляпами, которых отец везет к морю, заставляют меня вспоминать о той ужасной сцене, которую я никогда не забуду? Смотрят ли эти дети, как я в детстве, с любопытством и страхом на природу, горы, кукурузные поля, морскую гладь?

«Но я, но я так далек от всех кукурузных полей и всех пустых небес».

Поезд следует из Ниша в Белград. Во мне рождается радость при мысли о знакомстве с Турином, прогулках по его улицам. Но сначала я хочу почувствовать на коже ветры Триеста. Ветры города Итало Звево[13]. Звево, страстно любившего Аду и в романе «Дзено Козини» погрузившего ее в пучину несчастий. Любовь, противоречия, боль, слезы, самоубийство в литературе — ее насыщенная жизнь. Моя самая надежная эмоция, мой самый верный мир.

Теперь, среди холмов, исчезающих в сумерках, подготавливающих вечер, я погрузила свое конкретное и абстрактное существование в самую глубину, потеряла его.

Я принимаю лекарство от ужасной зубной боли. Я онемела. Боль немного утихает, затем внезапно наваливается с невыносимой силой. В купе этого поезда я не могу даже кричать. Так мы движемся к Триесту.

Я, усталость и зубная боль. Всё остальное забыто.

Путешествия удивительны. В непрерывности жизни они создают отдельные срезы жизненных сцен. Едешь через горы, едешь по морским побережьям, через города и ночи. Мимо людей. Видишь реки. Видишь людей. Появляются многолюдные или пустые вокзалы. Затем подъезжаешь к лесу. Может, к тому, мимо которого проезжала несколько дней назад. Город. Задумываешься: замечала ли я раньше красно-коричневую листву деревьев, их зелень, их наготу? У дороги стоит одинокий ребенок. С большим черным зонтом. На голове зеленая вязаная шапка. В руке ярко-зеленый пластиковый пакет. Рядом — две овцы, которых он пасет. Ребенок не осознает одиночества, пустоты, что его окутывают. И других миров. Целых миров, созданных каждым человеком. Путь продолжается. Путешествия — это пути, открывающиеся в новые миры, новые жизни.

«Он вдруг осознал, что перед ним раскрылось небо ночи. И глаза его видели лишь то, что утром он сядет в поезд и будет двигаться по землям под летним солнцем. Он видел, что его жизнь пройдет независимо, навсегда запершись за невидимыми человеческими стенами. Это и была граница, и всё молчание тюрьмы скрылось в ничто. В ночи».