Теперь стол был накрыт на двоих, приборы лежали на салфетках, как в ресторане.

Я увидела меню на скатерти. А когда подняла взгляд, он сидел прямо передо мной. Карл. Юный Карл. Тот, что любил Джими Хендрикса и мечтал играть на соло-гитаре в «Блэк Саббат». А еще у него были темные волосы и бакенбарды, он был худощав, энергичен и жизнерадостен, как львенок, и покачивал головой, будто вязал носом.

– Луковые бхали тут хороши, правда? – спросил он, подхватывая меню.

Словно из ниоткуда возник официант.

– Вы готовы сделать заказ или хотите еще минутку?

– Мы хотим еще минутку, – ответила я, наблюдая, как какое-то небесное существо с оперением цвета индиго пролетело над нашими головами, а двое саласийских ребятишек продолжали играть вдалеке. По сути, я видела реальность Саласии, наложенную на реальность своих собственных воспоминаний. Они сплетались вокруг истины моего сна-не-сна посредством фотонов из банки из-под оливок. В общем, все было запутанно. И все же я направила все свое внимание на Карла. Как-то давно, уже после поездки на Гусиную ярмарку и вальсирования в Ноттингеме, мне дали совет: чтобы не кружилась голова, надо зафиксировать взгляд на предмете, который находится прямо перед тобой. Карл и стал этим предметом. Я зафиксировалась на нем, и все вокруг стихло.

– Минутки важны, – согласился Карл. Он улыбнулся той романтичной улыбкой из наших ранних лет, а глаза его сияли, как у Пола Ньюмана. – Они пролетают так быстро, что мы не всегда их замечаем.

– Я не подходила тебе, Карл.

Он взглянул на мое кольцо. Крошечный изумруд на узкой серебряной полоске.

– Знаешь, как проверяют, что изумруд настоящий? – спросил он.

– Несовершенства, – ответила я.

– Да. Именно. Так мне сказала продавщица в ювелирном. Он отличается от остальных драгоценных камней. Чем больше в изумруде включений, трещин и дефектов, тем он красивее. Настоящий изумруд прекрасен в своих недостатках. Это называется совершенное несовершенство. Только фальшивый изумруд будет конвенционально идеален.

– Бывает слишком много несовершенства, – заметила я.

– О чем ты, любимая?

– В смысле, что, если несовершенства – это все, что ты видишь? Если не видишь драгоценность, а только включения? – Он посмотрел на меня непонимающе, так что я постаралась выражаться яснее. – Ты был очень добр ко мне. Но я не подходила тебе.

– О чем ты? Это про Дэниела? Ты не виновата, что он поехал на велосипеде.

– Я могла бы поехать в город с ним. Как он просил. Но я слишком увлеклась каталогом.

– И я тоже. Но я был в пабе. Слишком занят пинтой биттера.

– Шел дождь. Мне не следовало его отпускать.

– Ты никогда не видела велосипедистов под дождем? Он обожал велосипед. Дэниела было с него не стащить.

Но его слова не добирались до меня. Часть меня очень хотела, ей даже требовалось оставаться виноватой. И я сказала:

– Я говорю про Эйдена Дженкинса.

– Про коллегу?

– Да. Я занималась с ним сексом в кладовке. И мне это понравилось. Но потом перестало нравиться. Потому что я люблю тебя. И никогда бы не смогла полюбить его.

Он беззаботно кивнул.

– О да. Я знаю про это.

– Что?

– Он как-то позвонил.

– Позвонил?!

– Пьяный.

– Пьяный?!

– Мне от этого полегчало, если честно.

– Полегчало?! Почему?!

– Помнишь Дебору? Девушку, которую я представил тебе в баре?

Помнила я ее смутно. Каким-то образом воспоминание еще существовало во мне, много десятилетий спустя. Блондинка с густой челкой и лукавой улыбкой.

– Да.

– Ну, я трахал ее каждый вторник. И каждый четверг.

Мне потребовалась секунда.

– Что?! Ты же сделал предложение мне!

– Да. Это странно, согласен. Даже безумно, по правде. Думаю, дело в чувстве вины. Из-за нее ведешь себя глупо. В общем, я вел себя мерзко по отношению к тебе в нашем общем прошлом, Грейс. Я с ума по ней сходил, и пока ты думала, что я в пабе, мы распивали бутылку плохого вина, курили, потому что это были семидесятые, и в девяти случаях из десяти трахались. Пока ты встречалась с Клодеттой. Однажды ты нас чуть не застукала, помнишь?

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что это правда. Несовершенная правда нашей любви, совершенная в своей нарушенной симметрии. Я люблю тебя, Грейс Уинтерс, и ошибки, которые мы совершили, не умаляют нашей любви.

– Карл…

– Ты должна жить дальше. Послушай. Взгляни на меня. Взгляни на этого юношу. Старшая версия меня женится на тебе. И мы любим друг друга, и переживем хорошие времена, и очень плохие времена, переживем и никакие, проходные моменты. И мы будем стараться завести детей, и у нас не будет получаться, пока наконец не получится, и я стану слегка невнимательным и раздражительным, буду презирать свою работу, слишком много пить, начну громко храпеть. А у тебя будет своя работа, как минимум столь же нервная, как и моя, но все же я почему-то молчаливо сбагрю на тебя большую часть заботы о ребенке, и ты это примешь. И будешь хорошо справляться. И мы будем притворяться, что счастливы, пока не потеряем его. Мы, Грейс. Мы оба. Ни тебя, ни меня не было с ним. Он погиб. Это была трагедия, но одновременно и несчастный случай, как это часто бывает. И я тяжел в горе. Я порой буду кричать, бить кулаком о стену и вылетать из комнаты. Я пренебрег тобой и совершил глупость. А раньше или позже все совершают глупости… И никакому чувству вины никогда этого не изменить. И оно не вернет меня. Я умер. Но я хочу, чтобы ты жила. Хочу, чтобы ты жила.

– А где Дэниел? – спросила я. А потом повторила громче, в надежде, что Кристина услышит. – Где Дэниел? Могу я поговорить с ним, так же как говорила с тобой? Я понимаю, что это будет не совсем он. Так же как ты – не вполне ты. Но это будет его истинная сущность. А мне нужна истина. Мне нужно увидеть его лицо. Он тут?

Карл покачал головой.

– Его нельзя увидеть. Ты еще слишком… печальна. Эту истину труднее всего постичь. Но правда обо мне такова: я всегда любил тебя такой, какой ты была. Всю тебя. С ошибками и со всем остальным.

Это были сильные слова. Я ощутила, как они перевернули во мне все.

– А я всегда любила тебя, – сказала я, стараясь не заплакать.

Он свел ладони, словно в молитве.

– Я всегда знал это, Грейс. Ты все мне рассказывала. Даже когда не произносила что-то вслух. Но я здесь, чтобы сказать тебе, что тоже был неидеален. И я жил со своими ошибками и простил себя, и ты тоже должна простить себя. Ты нужна людям. Я люблю тебя, Грейс. Всегда любил и всегда буду любить. Любовь не исчезает так просто. Она как свет. Продолжает путешествовать. Но ты должна жить дальше. Ты меня не помнишь. Твоя вина вечно затмевает твой взор. Чтобы помнить нас, помнить хорошее, нужно отпустить, Грейс. Ты должна жить.

– Я люблю тебя, Карл.

– Тогда, прошу, отпусти… Ты здесь не для того, чтобы быть идеальной. Никто из нас не идеален. Ты здесь, чтобы жить. Так что отпусти меня…

– Прежде чем я это сделаю, я просто хочу сказать, что мне стоило разрешать тебе слушать музыку громче. Она отличная. Я должна была постараться и прислушаться к ней.

И он широко улыбнулся. Его глаза сияли, как далекие солнца. Было так приятно смотреть на него, но теперь я знала, что делать. И он тоже знал.

– Теперь иди. Иди.

Время пришло.