Мы прошли еще много ресторанов, встречая туристов и гуляющих с собаками, а потом оказались в невероятно узком переулке. С маленьким, но дорогим рыбным рестораном. «El Pescador».

Ряд белых деревянных столиков выстроился снаружи на неровной мостовой, и София Торрес с мужем, которого, как я поняла, звали Хорхе, сидели за самым дальним столом на тротуаре.

Марта начала говорить по телефону, надела темные очки и развернулась к Софии спиной, чтобы ее не узнали. Она болтала с подругой и планировала протест. Я смотрела на Марту и пыталась увидеть ее будущее, но мне ничего не приходило на ум, и это казалось странным, поскольку ее мысли были мне доступны. Крайне необычно, что я не вижу ничего из ее будущего. Значило ли это, что судьба Марты была не определена? Что много вариантов возможного будущего были равновероятны? Пожалуй, это одновременно хорошо и плохо, решила я.

– Что теперь? – спросил меня Альберто.

Мне понравилось, что теперь я за главную.

Я увидела бар впереди по улице, с пустым столиком и тремя стульями.

– Туда, – ответила я. – Сядем и понаблюдаем за ней, а я проведу рекогносцировку.

– Рекогносцировка! – повторил Альберто. – Боже, какое чудесное и странное слово!

Я подумала, что он прав. «Рекогносцировка». И впрямь какое-то особенное.

– Почти такое же классное, как «фурункул», – добавил Альберто. – Или «queue». Обожаю «queue». Какой сумасшедший поставит эти пять букв в таком порядке в одном слове? Только англичане!

– И только испанцы переворачивают восклицательные знаки вверх тормашками, – парировала я.

– И вопросительные, – добавил Альберто дружелюбно. – Что тут сказать? Вся Испания обожает танцевать. Это отражается в испанской пунктуации. А еще у нас есть la madrugada… еще одно непереводимое слово… это время перед рассветом, но после полуночи. Важное, волшебное время. А в английском приходится объяснять это множеством слов… По сути, это…

Пока Альберто болтал, все и начало происходить. Я тайком поглядывала на Софию Торрес и начала потихоньку чувствовать ее. Как ребенок, который щупает распакованный подарок, постепенно понимая, что в нем, еще до того, как увидит. Каждое слово, которое она произносила, каждый кусочек еды, который отправляла в рот, каждый глоток вина, каждый жест – все это было дымом, который вел меня к костру. Большинство из нас раскрывает все аспекты себя в каждом жесте, просто немногие способны считывать это. И они остаются так и не понятыми знаками, что отчасти может объяснить одиночество многих людей, одиночество иностранных слов в поисках смысла.

В общем, мы сидели час в этом узком переулке, пили светлое пиво, ели оливки и наблюдали за политиком, пока она болтала с мужем.

К счастью, для меня она вся была как на ладони. Она смотрела в нашу сторону, но не видела меня, потому что я оставалась в тени, а у нее были свои заботы.

Марта уже сказала мне, что это самый известный политик на острове, изначально наводившая мосты между левыми и правыми, но теперь она перестала даже притворяться, будто ратует за экологию. Однако я узнала больше, просто разглядывая ее. Было так же легко прочесть ее мысли, как заметить белый льняной костюм, пышную прическу и приклеенную к лицу улыбку. Я знала, хоть и сидела слишком далеко, чтобы это видеть, что она не обращала внимание на свой гранатовый салат или рыбу, которые ела.

Хоть она и улыбалась, она была глубоко встревожена.

Знаешь, тревога ведь вполне обычна. Она даже более распространена, чем мы себе воображаем. Это один из первых фактов, которым меня научила телепатия. Вместе с одиночеством тревога загрязняет разум тех, в ком она живет, лишает их настоящего момента, запирает в прошлом и будущем одновременно. Но тревога Софии была глубока и остра настолько, что почти сжигала ее. Она беспокоилась преимущественно о том, что случится завтра. О протесте. На мгновение она даже подумала о Марте Рибас, потому что много о ней слышала. Марта, насколько она знала, была одним из главных инициаторов протеста в Кала-Льонге и Таламанке. Астрофизик, рожденная и живущая на Ибице, она была серьезным человеком принципов и умела говорить. Кошмар любого политика. Но все было гораздо сложнее. Если бы только она могла поговорить с Мартой!

Я тихонько улыбнулась.

– Она хочет поговорить с тобой, – прошептала я Марте, которая только что закончила общаться по телефону.

– Она знает, что я здесь?

– Нет. Но она хочет поговорить. Она отправила тебе письмо по электронной почте, но ты не ответила.

Марта встала. Но потом передумала.

– Если я подойду к ней прямо сейчас, она сильно удивится.

– Именно, – сказала я. – Взбаламутишь воду. Так рыбку не выудишь.

– Нам надо играть по-умному, – согласился Альберто. – Пусть Грейс понаблюдает за ней. Она сможет нам все рассказать. Если подойдешь сейчас, ты подвергнешь себя еще большей опасности. Ты никак не сможешь убедить ее остановиться… Только привлечешь к себе внимание… Протест – вот твой способ поговорить с ней.

Так что мы остались на месте. Марта сидела, пригнув голову, писала посты про протест, а я ела оливки и читала мысли Софии.

София теперь вспоминала свою прошлогоднюю встречу с Артом Батлером. Его планы построить гостиницу на Эс-Ведре должны быть раскрыты публике и прессе завтра, в «Восьмом чуде» в Таламанке, пока идет протест.

Роскошный отель на Эс-Ведре был дурной шуткой, считала София. И все же она дала на него свое согласие. Именно она подписала договор. Она и ее коллеги на Майорке были чересчур идеалистично настроены, когда решились передоверить защиту заповедника столь нацеленной на прибыль корпорации, как «Мир Арта Батлера».

Протест уже заполонил соцсети, вовлеклась даже клубная публика. А София вспоминала протесты девяностых, когда островитяне выступили вместе. И она была там, плечом к плечу с экологами. Как она радовалась, когда территория вокруг Кала-д'Ора стала заповедной зоной, а не гольф-клубом! А теперь посмотрите на нее! Все решат, что она лицемерка.

В паузах, пока беседовала с Хорхе, мыслями она возвращалась на виллу на покрытых лесом холмах возле Кала-Хондаль. Она не была там много месяцев.

До нелепости шикарная вилла за двадцать миллионов евро.

Большой белый роскошный куб с окнами почти во все стены.

Когда-то это была усадьба с маленькой фермой, где разводили свиней и кроликов, но теперь от нее не осталось и следа. Бесконечный бассейн почти полностью сливался со Средиземным морем вдалеке.

– Ты видишь виллу? – спросила я Альберто, жующего оливку.

– Нет. Ничего не вижу, – ответил он немного грустно. – Я слишком далеко. Совсем не получается читать ее мысли. Я могу попытаться читать то, что читаешь ты, но начнутся помехи.

– Вилла принадлежит Арту Батлеру. Она думает об Арте Батлере. Именно он планирует построить гостиницу на Эс-Ведре…

– Вот, – сказала Марта. – Ahi lo tienes![81] Мы были правы!

Альберто смотрел с напряженным любопытством, чем здорово напоминал филина.

– Где он? Она знает, где он?

– Не знаю. Дайте мне собраться…