Франсиско, похоже, карабкался по крутой тропе уже больше часа, но он знал, что пещера уже близко. Так что он остановился передохнуть, полюбоваться видом, вынул флягу и хлебнул воды.

Небо пылало разными красками.

Розовый, лиловый, оранжевый и золотой расцвечивали тонкие линии высоких облаков наподобие изломов гор какой-то небесной страны. Он сжал бусины четок и прочел про себя молитву благодарения. Он изъездил всю Испанию, бывал далеко за пределами родной Каталонии. Переезжал с места на место из-за войны, голода, преследований. Он видел много неба в своей жизни, многие из его молитв были направлены к нему. Но ничто не могло сравниться с этим.

Еще крестьянским мальчишкой, за много лет до того, как его изгнали с материка, он восторженно любовался закатом, стоя у скромной церкви на площади в Айтоне, и чувствовал близость к Единственному Отцу. И все же здешнее небо было особенным. Красота его ошеломляла. Близость к Богу он ощущал всем сердцем. Никакой собор никогда не вызывал в нем такого чувства. Это небо помогало дышать и придавало сил, вдохновляло на этот путь. Оно поддерживало его на протяжении трех дней, когда он размышлял, наблюдал, писал в пещере. Оно помогало приглушить в памяти все ужасы, которым ему довелось быть свидетелем.

Глядя на море возле меньшей скалы, Эс-Ведранель, ближе к бухте, от которой Франсиско держал путь, он заметил низко летящего баклана. Он любил бакланов и пожалел, что его трудно отсюда разглядеть. Поразительная, величественная, блистательная черная птица. Еще он видел в угасающем свете дня коричневую точку – лодку, на которой он приплыл, безопасно причалившую и вынесенную на песок возле камней в Кала-д'Оре.

И тут священник заметил, как что-то шевелится у его ног.

Ящерка.

Ничего необычного в этом не было. Просто черно-зеленая пятнистая ящерка, он часто видел таких на Ибице. Ящерка замерла на мгновение, а потом ускользнула в редкие кусты, росшие на скале.

Но за ней последовала другая. Совершенно такая же. И еще одна, и еще. Он пытался сосчитать, но сбился на восьмой. Все они бежали в одном направлении. Вниз. В противоположную сторону от той, в которую двигался священник.

В последний раз, когда он ходил здесь, он заметил двух диких коз. Может, это они напугали ящериц. Но сейчас коз не было видно.

На миг он ощутил необъяснимый страх.

Страх был вдвойне необъясним, ведь на благословенной Ибице, предположительно включая этот островок, не жили никакие страшные или смертельно опасные звери. Не росли ядовитые растения. И змей тоже не было. Бог сотворил этот остров как мирное убежище. Оставил под Своей защитой.

Священник отогнал от себя тревоги, прицепил к поясу флягу и продолжил путь к пещере. Он еще высматривал ящериц, но их нигде не было видно. Однако он заметил сокола, кружащего над ним в угасающем свете.

Когда он почти добрался до пещеры, расположенной на полпути от моря к вершине скалы, небо погрузилось во мрак: это была безлунная ночь, а тропа узка и обрывалась справа почти вертикально.

Он остановился перед пещерой и снова огляделся. Отсюда Эс-Ведра казалась совершенно безмолвной. Шум моря был слишком далек и потому не слышен. Ничего. Только мир Божий.

Но затем Франсиско увидел что-то далеко внизу.

Снова свет. Тот самый, что он видел падавшим в море. Свет, казалось, шел из глубины, ближе к Эс-Ведре, чем к берегу Кала-д'Ор.

Яркое полупрозрачное свечение. Сегодня оно было почти ультрамариново-синим, как риза на Деве Марии, но оно сияло, пульсировало, перемещалось, как гигантская, меняющая форму, невозможно прекрасная медуза.

Завороженный, священник ощутил благоговение. Закат – это одно, но свет был чем-то особенным. Он вспомнил Евангелие от Иоанна, главу первую, стих пятый, и прошептал его, почти не задумываясь:

«И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

А потом понял, что ящерки направлялись к этому свету.

Франсиско ощутил странное, но блаженное растворение, будто он не был больше Франсиско Палау, священником, бывшим монахом и порой – отшельником, не был больше основателем Школы добродетели в Барселоне, не был больше человеком, изгнанником, вообще собой, личностью с воспоминаниями о братьях-монахах, сожженных в монастыре испанской армией. Он, в этом экстатическом моменте, превзошел себя. Не было границы между человеком и вселенной, между плотью и бесконечностью.

Он сам был прошлым, настоящим и будущим.

Он был просто самой жизнью.

Но потом что-то случилось. Он потерял равновесие на узкой тропе. И упал, так сильно и больно ударившись об известняковую скалу, что потерял сознание еще до падения в воду, и море наполнилось светом от Ибицы до Эс-Ведры. Когда же сознание вернулось к нему, он оказался в море среди этого света, обессилевший и оглушенный, но живой. Странно, но боли больше не было. Перед ним парила сфера-облако, и он подплыл к ней, воображая, что это Бог и спасение. Но когда он потянулся к ней, сфера расширилась и в ней возникла дыра, так что Франсиско проплыл сквозь нее и очутился в новом месте. Он оказался на берегу с оранжевым песком, с деревьями, у которых были белые листья, возле совершенно иного моря, чье свечение никогда не угасало, вдыхал сладкий воздух и видел существ из плоти, только от них исходили какие-то пары, чего он никогда прежде не видел, и одно из созданий подошло к нему и сообщило:

«Здесь ты в безопасности. Ты навечно будешь под защитой».

И каждой клеточкой своего тела, всеми фибрами души он знал, что эти слова правдивы. Он заплакал от благодарности и шагнул к этим созданиям – ангелам, он был в этом уверен, – готовый к спасению.