Я нашла ее возле разнообразных суккулентов в горшках.

– Привет, – сказала я. – Простите, что отвлекаю. Но вы ведь Лике, верно?

Она была высокой, выше матери, в солнечных очках и длинной куртке, высветленные волосы выбивались из-под берета, лишнего по такой погоде. И в носу было кольцо – теперь я его заметила. А на шее – татуировка в виде слова «Тишина», неожиданного для диджея. У нее были мамины глаза, но более строгие. Она выглядела сильной, крепкой. Но я чувствовала, что это все фасад. Она была хрупкой, как и все мы. Ее разум, однако, выдавал правду: в нем слышались светлая печаль и протест.

Она кивнула. Но ничего не сказала.

Она привыкла, что ее узнают, но, пожалуй, не такие, как я.

– Меня зовут Грейс. Грейс Уинтерс. Я знала вашу маму, хоть и очень давно и недолго.

Печаль теперь показала шипы. Было ясно, что Лике не хочет со мной общаться. Я пожалела, что подошла к ней. Но я уже была здесь. Так что я сказала, что было нужно, так быстро, как только могла.

– Ваша мама оставила мне дом, и я чувствую себя неловко. Понимаете. Как-то это неправильно. У нее ведь есть родственники. А она оставила его мне. И я просто хотела сказать: если вам он когда-нибудь понадобится или вы захотите просто в нем остановиться, он ваш. Или если хотите обсудить это…

– Мы не ладили, – оборвала она меня, коснувшись толстого, великолепного листа денежного дерева. – А у меня есть свой дом. На холмах. Так что все хорошо. Вам не нужно винить себя.

Акцент у нее был странный. На диаграмме Венна[54] он бы оказался на пересечении американского и британского английского, датского и испанского, и еще какого-то неизвестного языка.

Я увидела ее дом на холмах. Я смогла проникнуть в ее мысли, когда она упомянула его. Увидела, как она плавает в бассейне, а ее парень смотрит на нее из гамака.

Тут-то мне и стоило уйти. Прежняя я так бы и сделала, но я была новой, и мне до всего было дело. С этим новым для меня духом исследователя я спросила:

– А почему вы не ладили?

Это был грубый, чересчур личный вопрос, но мне требовалось знать, а в ее голове было слишком много мыслей. Если хочешь попасть куда-то, порой стоит выбрать самую прямую дорогу.

– С ней было трудно.

– У нее были свои убеждения?

– Дело не в убеждениях. И не в том, что она курила. А в том, что все это было слишком реально. Она была одержима.

– Одержима?

Лике выдохнула. Прерывисто. Почти музыкально. А потом выдала все разом.

– Она пережила особый опыт. В океане. И после этого она была словно поглощена им. Не могла больше жить как обычный человек. У меня не получалось говорить с ней: она сразу же начинала рассказывать мне что-то о моем будущем. И почему-то все это подтверждалось, но от этого было только хуже. В смысле, черт, как можно жить, зная все, что случится? Я не хотела этого знать. Я просила ее прекратить. Просила ее жить, как живут чертовы нормальные люди.

– Нормальных людей найти непросто, – ответила я. – Но мне жаль. Должно быть, это было тяжело.

– Наши отношения всегда были непростыми. Она была дрянной матерью. Я заплатила психотерапевту чертовы десять тысяч евро, чтобы прийти к этому выводу. Но с этой дрянью я могу справиться. Я не могу пережить то, что она вечно пыталась мне сказать, что делать, потому что знала будущее, понимаете?

– Это все равно что обнаружить Бога в роли матери. Никто не хочет Бога в роли матери, верно?

– Если ваша мать – Бог, у вас не остается выбора, кроме как стать падшим ангелом. Это было невыносимо. Дело не только в том, что ей не нравилась моя музыка, или чем я зарабатываю, или мой парень, – она воровала то, что делало мою жизнь подлинной. Понимаете, непредсказуемость. И когда она сообщила мне, что отдает дом вам, я согласилась. Я сказала, что мне не нужен ее дрянной домишко, и ей это совсем не понравилось. Она сказала, что помогает организовать протест против застройки Эс-Ведры, была зла, что мне нет до этого дела…

Ее голос был ровным, но в нем росло сожаление.

– Все кончилось плохо…

Ее мысли были как раскаленный очаг, несмотря на безжизненное лицо. У меня промелькнула мысль, не могла ли она причинить вред собственной матери. Я вошла в ее мысли и увидела, как Кристина дает ей пощечину в конце спора. Это было трудно себе представить. Кристина! Мирная, музыкальная Кристина.

– Тяжко. Это был ваш последний разговор?

– Нет.

– По-вашему, ее убили?

– Она это предсказывала. Но сказала, что у нее есть план. У нее всегда был какой-то чертов план! Это последнее, что она мне сказала. Что она исчезнет в лучшем мире, но ей было плевать на тех, кого она оставляет здесь. Ей никогда особенно не было до меня дела. Так что, знаете, я пыталась отвечать взаимностью.

– Она имела в виду небеса? «Лучший мир»?

Она покачала головой.

– Нет. Она говорила про другую планету. Она считала, что сможет оказаться на другой планете.

Лике сделала большие глаза, и я почувствовала ее мысль. Мысль была проста: «Я знаю, что все это безумие».

Она отвернулась от меня. Поставила цветок в тележку. Она хотела, чтобы я ушла.

– Простите, что вмешалась.

Тогда она смягчилась. Словно солнце засветило сквозь листья.

– Ничего.

И в моей голове возникло знание, твердое как камень, я знала, что оно – правда. Мне требовалось поделиться им.

– Ваша мама любила вас.

– Да. Знаю. Вас она тоже любила.

Я рассмеялась – мне это показалось смешным.

– Она меня почти не знала.

– Она много говорила про вас. Когда я была маленькой. Она говорила, вы спасли ей жизнь.

Я покачала головой.

– Я просто составила ей компанию.

Лике улыбнулась невероятно сложной улыбкой.

– Порой этого достаточно.

– Конечно. Да. Прощайте.

И когда я уже уходила, она снова заговорила.

– Она дала вам дом неспроста. Она вас наняла. Это ловушка. Вы – ее заместительница. Но только не становитесь ею, ладно?

– Постараюсь изо всех сил.

– И не знаю, любите ли вы музыку техно и диджеев, но, если захотите послушать, я могу записать вас в список гостей в «Амнезию» на завтра.

Мне понравилось, как она общалась со мной, не замечая мой возраст и внешность. Она была редким человеком. Человеком без предрассудков.

– Карл Кокс, Амели Ленс, Адам Бейер, Пако Осуна – все они отличные диджеи. Это будет лучшая ночь лета. Я дам вам пару гостевых мест. Грейс Уинтерс плюс двое.

Я подумала о танцах. Не слишком-то неприятная мысль. Я понятия не имела, как одеваются люди в «Амнезии». Подумала, сойдут ли мои слаксы из «Марка и Спенсера» и вышитая блуза.

И по какой-то неведомой причине я, твоя учительница математики на пенсии, сказала:

– Ах. Спасибо. Это будет чудесно!